Мимик - Александр Науменко
Но не рассеивался. Потому что сны забываются, а то, что я слышал и видел, отпечаталось с ясностью, которая не размывалась. Каждая деталь стояла перед глазами, и я знал, что не забуду. Ни запрокинутую голову, ни дёрганые ноги, ни кривую полуулыбку на лице, которое притворялось лицом Митрича.
Мы ехали наверх по эскалатору, оба измотанные, серые. У турникетов Митрич остановился.
— Вась.
— Чего.
— Давай к Шалыгину зайдём. Потом, после отсыпного.
Шалыгин, Егор Петрович, пенсионер, бывший обходчик, один из старейших работников нашего участка. Формально он давно на пенсии, но числился консультантом или кем-то вроде того, приходил иногда на смену, пил чай в дежурке, травил байки. Метрополитен для него не работа, а среда обитания. Он провёл под землёй тридцать восемь лет, и если кто-то мог знать что-то о том, с чем мы столкнулись, это Шалыгин.
— Давай, — согласился я.
На том и разошлись.
Я не спал. Лежал в общежитии на койке, смотрел в потолок, слушал, как за стеной сосед гремит посудой, как во дворе лает собака, как проезжает мусоровоз. Нормальные, человеческие, дневные звуки. Спасительные звуки. Каждый из них доказывал, что мир наверху существует, что тоннели далеко, что между мной и ими несколько этажей земли, бетона, жизни.
Но стоило лишь закрыть глаза, и я снова оказывался на платформе, и фигура Митрича стояла передо мной, ровная, неподвижная, немигающая, и её расколотая улыбка ползла по лицу, как трещина по стеклу.
Я перезвонил матери. Выслушал про огород, про соседку, про давление. Поддакивал, кивал, думал о другом.
Потом повесил трубку и долго сидел, слушая гудки. Подумал, что мамин голос, такой знакомый, такой родной, теперь звучит для меня иначе. Я невольно прислушивался к интонациям, к паузам, к дыханию между словами. Проверял. Убеждался, что это она, настоящая, живая. И понимал, что буду теперь проверять всех. Каждого, кто заговорит со мной. Каждого, кто окликнет по имени.
Вечером набрал Митрича.
— Завтра у Шалыгина? — спросил я.
— Завтра, — подтвердил он. И после паузы добавил: — Я тоже не спал, если интересно.
***
Егор Петрович Шалыгин жил в однокомнатной квартире на Мещанской, в десяти минутах от «Рижской». Квартира маленькая, с низкими потолками и обоями в мелкий цветочек, которые, вероятно, не менялись с девяностых. На стенах фотографии в деревянных рамках, чёрно-белые и цветные, выцветшие, где на многих мужчины в форме метрополитена, с лопатами, фонарями, у вагонов, на путях. Хроника подземной жизни за четыре десятилетия.
Сам Шалыгин выглядел на свои семьдесят два. Сухой, жилистый, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами, которые смотрели пристально, не мигая. Волосы совсем седые, стриженные коротко, по-военному. Двигался он медленно, но точно, без лишних жестов, и в каждом его движении читалась та экономичность, которая вырабатывается у людей, много лет проведших в тесных пространствах.
Он впустил нас, усадил на кухне, поставил чайник. Митрич сел у окна, я напротив. Шалыгин молча разливал чай, расставлял чашки, сахарницу, пачку печенья. Не торопил. Ждал.
А потом Митрич рассказал.
Рассказывал обстоятельно, по порядку, от начала смены до последнего шёпота из тоннеля. Не приукрашивал, не драматизировал. Излагал факты, как привык излагать в отчётах. Голос его звучал ровно, только пальцы, обнимавшие чашку, побелели от напряжения.
Я вставлял детали, которые Митрич пропускал. Про немигающие глаза. Про наклон головы. Про плоскую интонацию. Про бег, этот невозможный, чудовищный бег.
Шалыгин слушал, не перебивая. Лицо его не менялось. Ни удивления, ни недоверия, ни страха. Только глаза чуть сузились, как будто он вглядывался во что-то за нашими спинами, во что-то далёкое, знакомое, давно забытое.
Когда мы замолчали, он долго сидел, помешивая чай ложечкой. Звук металла о фаянс в тишине кухни казался оглушительным.
— Мимик, — произнёс он наконец.
Он проговорил это слово тихо, почти шёпотом, и при этом глянул в окно, на улицу, будто проверяя, что снаружи всё ещё день, всё ещё город, всё ещё нормальный мир.
— Да, мимик.
Слово повисло в воздухе, незнакомое, неуместное, звучащее так, будто принадлежало другому языку.
— Что? — спросил Митрич.
Шалыгин отставил чашку. Положил руки на стол, ладони вниз, и пальцы его, узловатые, покрытые старческими пятнами, чуть подрагивали, как поверхность воды.
— Среди старых обходчиков, тех, кто работал ещё в пятидесятых-шестидесятых, ходил рассказ, — начал он. — Не байка, нет. Байки про чёрного машиниста, про крыс, про призраков, это для молодых, чтобы пугать. А про мимика говорили тихо. И не все. И не каждому.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Чай пейте, остынет, — указал он, и эта бытовая фраза прозвучала нелепо, почти абсурдно на фоне того, что он собирался поведать.
Но, тем не менее, я послушно отпил из чашки, и горячий, крепкий чай обжёг нёбо, и это простое ощущение на мгновение вернуло мне чувство реальности.
— Я впервые услышал об этом в семьдесят девятом. Мне тогда двадцать шесть только было. Я обходчик второго разряда, ходил на Калужско-Рижской линии, от «Октябрьской» до «Новых Черёмушек». Напарник у меня тогда, Виктор Семёныч Горохов, мужик серьёзный, фронтовик, в метро пришёл сразу после войны. Он мне рассказал.
Шалыгин потянулся к пачке печенья, взял одно, повертел в пальцах, но не откусил.
— По словам Горохова, в тоннелях обитает существо. Что это за существо, откуда взялось, никто не знает. Может, всегда тут жило, задолго до метро, в подземных пустотах, а когда прорубили тоннели, оно перебралось к нам. Может, появилось позже. Неважно. Главное, что оно умеет делать, это подражать. Мимикрировать. Отсюда и название. Мимик.
— Подражать чему? — спросил я.
Шалыгин посмотрел на свои руки. Потёр большим пальцем правой руки по костяшке левой, привычным жестом, машинальным, и мне подумалось, что он делает это каждый раз, когда вспоминает что-то тяжёлое.
— Всему. Внешности, голосу, движениям. Горохов рассказывал, что в пятьдесят третьем, за несколько месяцев до смерти Сталина, бригада путейцев работала на перегоне между
