Домой в потёмках - Дин Кунц
Было ясно, что они знают: она знаменитая актриса, но никто из них не заговаривал ни о её долгоиграющем телесериале, ни о её кассовых фильмах. Она недоумевала, чем вызвана такая сдержанность, пока женщина по имени Эйда Сэмплс — лет под семьдесят, с добрым лицом, в уггах и бледно-голубом платье Mother Hubbard, с волосами, собранными в пучок, — не уловила её замешательство, не отвела в угол и не прошептала объяснение.
— Они знают про твою мамашу и всех её Фернандо, про то, что она сама не понимала, кто мог быть твоим папашей, про то, что воспитывали тебя дедушка с бабушкой, и про то, какими мерзкими двуличными людьми они были друг с другом. Столько драмы, столько унижения и стыда — тебе и оставалось-то либо стать актрисой, чтобы как-то выразить свою боль, либо покончить с собой.
— Именно, — сказала Ребекка.
На самом деле она носила те наряды потому, что не могла справиться с ранней зрелостью собственного подросткового тела и с теми развязными мальчишками, которых оно к ней притягивало, — мальчишками, у которых были одни только руки да жадные ожидания. Но Эйде Сэмплс она этого не сказала, потому что больше всего на свете ей хотелось выбраться отсюда.
— Просто знай, — продолжала Эйда, — каждый нельсоновец восхищается тем, чего ты добилась, несмотря на ту плохую карту, что тебе выпала.
— Это очень мило, — сказала Ребекка.
— Все ожидали, что ты либо станешь грязной, больной наркоманкой и будешь жить в канаве, либо, в лучшем случае, шлюхой.
— Ну, — сказала Ребекка, — мне просто повезло, что, ну… с актёрством у меня всё получилось.
— Здесь сейчас никто об этом не заговорит, — пояснила Эйда, — потому что все знают, какие актёры эмоционально нестабильные. Они не хотят случайно сказать что-нибудь о твоём детстве, что могло бы спровоцировать у тебя нервный срыв.
— Как это заботливо.
Эйда широко улыбнулась и с явным удовольствием кивнула.
— О, тут, на конце Харриет-Нелсон-лейн, живут очень чуткие люди. Я просто хотела, чтобы ты знала: они вовсе не держатся отчуждённо. Они гордятся тем, что ты родом из Мейпл-Гроува. Они тебя уважают, жалеют и желают тебе только самого лучшего.
— Я что, краснею?
— Нет, дорогая.
— И хорошо.
28
Страшные открытия
Если бы его любимый автор песен не лежал сейчас наверху, в стене за откидной кроватью, Бобби-Шэм всерьёз подумывал бы подпалить шторы в гостиной, чтобы выкурить соседей-гостей из дома. Однако он не знал, сколько времени уйдёт на то, чтобы вывести эту толпу наружу, и как быстро огонь может перекинуться со штор на сам дом. Когда устраиваешь пожар, чтобы разогнать вечеринку, нельзя быть уверенным, что потом сумеешь быстро потушить его, едва последний гость уйдёт. Будь это роман, который он писал, он мог бы основательно изучить этот вопрос, но это был не один из его романов; это была реальная жизнь, подлинная история, разворачивавшаяся прямо сейчас, с участием реальных людей в чрезвычайных обстоятельствах. Он не мог просто остановить действие, сохранить документ, скопировать его на свой жёсткий диск Seagate Backup Plus и отправиться просвещаться насчёт поджога.
С помощью нескольких ловких манёвров он выскользнул из толпы и отступил в прачечную, где мог остаться один за закрытой дверью. Ему нужно было сделать несколько упражнений на глубокое дыхание, чтобы сохранить ум и рассудок.
Это помещение могло бы вызвать лёгкий приступ клаустрофобии, если бы Спенсер не продал стиральную и сушильную машины ещё на предпоследнем году старшей школы.
Бобби дышал так глубоко, что его носовая перегородка и разные хрящи, прикреплённые к носовым костям, вибрировали со звуком, похожим на жужжание крыльев насекомого, словно он вдохнул пчелу. Однако пчелу он не вдохнул, потому что если бы он вдохнул пчелу, то чихал бы с яростной силой.
Пробыл Бобби в одиночестве так недолго, что не успел ни снизить себе давление, ни улучшить работу мозга, как дверь открылась. Вошёл мужчина и сразу же закрыл её за собой.
— Я Уоррен Вебер. А вы Роберт Шэмрок.
— Возможно.
— Не волнуйтесь. Я не затем пришёл, чтобы продать вам идею для романа. Я видел, как вы выскользнули из комнаты, и, пока там все отвлеклись, пошёл за вами.
— Отвлеклись?
— Фред Сэнфорд меряется со Спенсером руками, как бывало и тогда, когда ваш друг был подростком.
— Сколько Фреду — семьдесят пять?
— Семьдесят семь, а он всё равно побеждает.
— Спенсер боялся Фреда, — сказал Бобби. — Он никогда не хотел мериться с ним руками, но выбора ему никогда не давали.
— И сейчас тоже не дали. Я говорил вам, что меня зовут Уоррен Вебер?
— Говорили. А это правда?
— Ага. Мы с женой, Мэри Кейт, переехали сюда год назад.
— Для этого района вы молоды.
— Мы живём не на этом квартале. Наш дом — последний на квартале перед этим.
— Значит, вы не нельсоновец.
— В том-то и дело. Нельсоновцы хотят расширить свой клуб на следующий квартал — на наш.
— Это клуб?
— Это нечто. — Уоррен Вебер выглядел так, будто шёл по самому краю пропасти. Когда зрители, наблюдавшие за армрестлингом, разразились криком, он вздрогнул и посмотрел на дверь, словно подумывал удрать. — Простите, я отнимаю у вас время.
— Нет, всё в порядке. Мне интересно.
Вебер перевёл взгляд с бездны на Бобби.
— То есть… я правильно понимаю, что вы не нельсоновец?
— Я вырос на другом конце города.
— Но вы стали другом Спенсера.
— У нас было много общего. Городок маленький. Другой его конец не так уж далеко.
— Да, но он-то был нельсоновцем. У вас было много общего с нельсоновцем?
— Тогда никаких нельсоновцев не было. Сегодня я вообще впервые о них слышу.
— Ладно, хорошо, но семья Спенсера жила на этой улице. Он здесь вырос.
— Всё немного сложнее, — заверил его Бобби. — Во всяком случае, он уехал отсюда давно и быть здесь не хочет.
Вебер кивнул, прикусил нижнюю губу и дёрнулся, когда толпа снова приветствовала старческую атлетическую доблесть Фреда Сэнфорда.
— По-вашему, бывает чрезмерное дружелюбие?
— Да, даже когда от него больно,
