Будет страшно. Колыбельная для монстра - Анна Александровна Пронина

уставилась на Гошу. – Пусть вкусит последних радостей и смоет с себя пыль земных дорог.

– Ладно-ладно, Яга, не пугай парня! – сказал Михалыч.

Он ел жадно, по большей части руками, сок от куриных окорочков стекал в тарелку с вареной картошкой, которую Михалыч тоже брал рукой, потому что «зачем вилки пачкать». Тут же тянулся к хлебу с сыром, запивал свежим вишневым компотом.

Насытился быстро, протер лицо белоснежным вафельным полотенцем и хотел откинуться, но у лавки, на которой сидел мужчина, не было спинки. Тогда вспомнил про баню.

– Пойдем, пойдем попаримся… – позвала Яга.

И тут в стене прямо у окна появилась дверь, которой раньше не было. За дверью оказалась обшитая вагонкой раздевалка без окон, за ней еще одна комната, увешанная ароматными дубовыми и березовыми вениками. «Это, наверное, предбанник», – решил Гоша. Он нерешительно последовал за Ягой и Михалычем.

В предбаннике в углу стоял стол и длинная широкая лавка вдоль стены. На столе – запотевшие кружки холодного пива и огромная тарелка свежесваренных раков. Рядом была дверь в парную, откуда сквозь небольшую щель чувствовался настоящий жар градусов под сто двадцать Михалыч, кажется, был счастлив, как никогда в жизни. Обнажив свои обрюзгшие телеса и обмотавшись белым полотенцем, он первым делом схватился за пиво.

Гоша смотрел на происходящее в некотором замешательстве.

– Анатолий Михайлович, – осмелился спросить он, – а вы совсем не переживаете, что умерли? У вас же там дети, внуки…

– Ха! Что ж мне переживать. Я им всю жизнь отдал, у них теперь все в шоколаде. А мне и в Рай пора!

– В Рай?

– А куда ж еще! Я, малец, с детства свой Рай заслужил – столько лишений и боли перенес Отец меня прутьями за малейшую провинность лупил. А одноклассники травили за то, что родители в ритуальных услугах работали, покойников со всего города хоронили. Не любили и боялись мамку с папкой, а срывались на мне.

Потом вырос я, сам начал с покойниками работать и стали люди меня бояться. А жена, для которой я деньги в дом приношу, лупит меня почем зря, если что не по ее. Дети вообще забыли обо мне, не появляются. Сын в столице хорошо устроился. Но, видимо, запамятовал, что это папка кому надо позвонил, чтобы его в частную клинику терапевтом взяли…

Чувствовалось, что Гоша задел Михалыча за живое. Рассказывая об обидах, которые нанесли ему за жизнь родные и близкие, мужчина завелся, улыбка исчезла с лица, пиво было отставлено в сторону, тарелка с раками отодвинута на край стола.

– Ну вы же умерли! Может быть, простите их? – прошептал Гоша, глядя на Михалыча снизу вверх.

– Простить? – гаркнул Михалыч.

Затем встал с лавки, плюнул под ноги и отправился в парную. Баба-яга, замотанная в длинную белую простыню, словно в саван, ничего не стала спрашивать у покойного, вместо этого поддала парку.

Гоша остался сидеть в предбаннике один.

Вот оно что, оказывается… Сколько в Михалыче гнева и обиды. Раньше Гоша этого не замечал. Но Гоша и не особо интересовался жизнью этого человека. Видел и знал его только потому, что Светка все время в морге ошивалась. И Михалыч всегда ему казался добрым. Вон сколько он для других делал – жене деньги, сыну работу престижную, даже Светке, которая ему никто, помогал освоить профессию, хоть в морге и не должно быть посторонних.

Получается, он все отдавал другим людям, а у самого внутри копилась злоба…

Михалыч вернулся из парной подобревшим. Развалился на лавке, хлебнул холодного пива.

– Спасибо, бабка, хорошо пропарила! – сказал он Яге, которая, смахивая пот со лба, присела на краешек скамейки. – Но вообще я не сильно-то люблю баню. Так что, наверное, и хватит с меня. Сейчас раков доем да поедем в путь дорожку.

– Э, нет! Тут, дорогой, не ты решаешь, сколько тебе париться. Грязный ты еще. Пока не отмою, никуда не поедем! – ответила Яга.

– Какой же я грязный? – удивился Михалыч и оглядел себя.

– Да ты не туда смотришь! Грязь-то внутри у тебя! – захохотала Яга и потащила мертвого патологоанатома опять в парилку.

После пятого или шестого захода раки и холодное пиво, которое не заканчивалось, перестали радовать Михалыча. Он грузно опустился на лавку, посмотрел на Ягу и Гошу исподлобья.

– Ну сколько еще? Чего ты там у меня не отмыла?

– Да вот пока гнев и обиды твои не ототрем, будем париться. Они у тебя такие тяжелые, что автобус мой тебя через мост с ними не перевезет!

В десятый раз вернувшись из парной, Михалыч еле дышал.

– Жаль, второй раз не помереть… – еле слышно сказал он и отодвинул кружку с живительным пивом. – Но как? Как простить-то мне их? Я ж только и жил мечтой, что за все обиды мне в Раю место найдется. А ты говоришь – «простить»! Что ж я, зря терпел?!

– Да кто ж тебя заставлял терпеть-то? – усмехнулась Яга.

– Как кто? – возмутился Михалыч. А потом задумался…

– Жизнь заставляла… – неуверенно пробормотал он через некоторое время. – Нет, вот ты мне скажи, КАК! Как простить? – снова атаковал он бабку, защищая себя.

– Как? – удивилась баба Яга. – Да вот так! Это ж твой выбор – держать обиду, волочь ее волоком за собой как тяжелый камень, или бросить прямо здесь и сейчас.

– Бросить обиду? Вот так просто? – спросил Михалыч. – И страдания закончатся?

– Конечно, как только сам перестанешь страдать, все страдания и закончатся.

– Не понимаю! – зарычал Михалыч.

Вместо ответа Баба-яга схватила его за полотенце и снова поволокла в парную.

Когда они вернулись, Михалыч едва держался на ногах. Щеки горели огнем, словно у него после смерти могло подскочить давление. Пот градом катился с мертвого тела. Но душа в нем ревела белугой:

– Замучаешь вконец! Зажаришь, бабка! Сгорю в бане твоей!

– Твой выбор, – снова спокойно отвечала Яга.

– Мой?! Ах, значит, мой выбор?!

Михалыч закрыл лицо руками и зарыдал.

Впервые в жизни Гоша видел плачущего мужчину Большого взрослого, умного, мертвого плачущего мужчину Это было по-настоящему страшное зрелище. Все тело Михалыча вместе со слезами источало злобу и обиду. Они были почти видимые, как становится виден раскаленный воздух над металлическими крышами в летнюю жару: пространство над патологоанатомом вибрировало и дребезжало в такт его рыданиям.

Но постепенно Михалыч начал успокаиваться.

Несколько минут Анатолий Михайлович сидел на лавке молча, всхлипывая и виновато поглядывая то на Ягу, то на Гошу. Затем лицо его вдруг разгладилось, посветлело. Ушла краснота, высох пот.

В этот момент Гоша всем телом почувствовал, что и жар из парной, проникающий