Холодная гостья - Александр Науменко
Студент Аркадий, до того молчавший, выступил вперед. Его лицо было белым, но он старался держать марку.
— Гражданочка, — начал он нетвердым голосом. — Вы, вероятно, больны или обморожены. Мы окажем помощь, но прекратите этот маскарад. Вы живы, эрго, вы не можете быть умершей Глафирой.
Глаша перевела на него взгляд. В её глазах не было зрачков. Лишь мутная, белесая пелена.
— Жива? — рассмеялась она, и смех этот был похож на кашель. — А ты потрогай меня, ученый человек. Пощупай пульс.
Она протянула к нему руку. Кожа на ней была серой, местами тронутой тлением. Аркадий отшатнулся, опрокинув стул.
— Что вам нужно? — твердо спросил Петр Ильич, заслоняя собой жену.
Рука его потянулась к стене, где висела старая турецкая сабля.
— Должок, батюшка, — прошипела Глаша. — Помнишь, как ты меня в метель выгнал? Я тогда дитя под сердцем носила. Твоего, барин, семени дитя. Замерзло оно во мне, вместе со мной замерзло. Теперь я за платой пришла. Тепла хочу. Живого тепла.
В углу завыла Авдотья.
— Упырица! — заголосила она дурным голосом, падая на колени. — Упырица проклятая! Чур меня!
Глаша повела носом, словно хищный зверь.
— Пахнет… — прошептала она мечтательно. — Сладким, молодым пахнет. Где Митенька? Где барчук?
При упоминании сына Варвара Петровна вскочила, словно кошка, защищающая котят.
— Не тронь! — взвизгнула она. — Только посмей!
— Позову его…
Глаша сделала еще шаг. Свечи на столе затрещали, пламя посинело и вытянулось в струнки.
— Ми-тень-ка…
— Вон! — сорвал со стены саблю Петр Ильич.
Клинок со свистом рассек воздух.
— Зарублю, бестия!
Он бросился на гостью, замахнувшись для удара, который мог бы разрубить надвое кавалериста. Лезвие опустилось на плечо Глаши… и с глухим стуком, словно ударилось о промерзшее дерево, отскочило. На сером рубище не появилось ни капли крови. Лишь черная сукровица сочилась из раны, дурно пахнущая тиной и гнилью.
Глаша даже не пошатнулась. Она медленно подняла руку и с нечеловеческой силой отшвырнула барина. Петр Ильич перелетел через стол, сметая посуду, и рухнул у камина, хрипя от боли.
— Сталь меня не берет, барин, — осклабилась упырица. — Я теперь из другого теста слеплена. Из льда да злобы.
Аркадий, видя, что дело принимает скверный оборот, схватил со стола тяжелый бронзовый канделябр.
— Назад! — крикнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Я… я буду защищаться!
Глаша посмотрела на него как на докучливую муху.
— Умный, — прошептала она. — Кровь у тебя горячая, мозгами кипит. Вкусно.
Она двинулась к нему. Аркадий замахнулся, но упырица перехватила его руку в воздухе. Её пальцы, холодные как лед, сжались на его запястье. Послышался хруст ломаемых костей. Студент закричал, падая на колени.
— Авдотья! — простонала Варвара Петровна, пятясь к дверям детской. — Сделай же что-нибудь! Ты же знаешь!
Старая нянька, трясясь от ужаса, поползла к красному углу. Там, за иконой Николая Угодника, хранилась у неё заветная вещь, четверговая соль и свеча, принесенная с Пасхальной заутрени.
— Изыди, окаянная! — шептала Авдотья, нашаривая узелок.
Глаша была уже у дверей детской. Она положила руку на ручку. Дерево под её пальцами принялось покрываться инеем.
— Сейчас, маленький, — ворковала она голосом, полным ледяного яда. — Сейчас мама Глаша тебя согреет… навеки согреет.
— Нет!
Петр Ильич, превозмогая боль в сломанных ребрах, поднялся. Он увидел, что делает Авдотья.
— Давай сюда, старая!
Нянька кинула ему мешочек с солью и свечу. Барин, шатаясь, бросился к упырице. Глаша обернулась, почуяв угрозу. Её лицо исказилось, превратившись в звериную маску. Челюсть отвисла, обнажая частокол зубов.
— Не возьмёшь! — взревела она нечеловеческим басом.
Но Петр Ильич был старым солдатом. Он знал, когда нужно идти ва-банк. Он не стал бить. Он просто швырнул горсть четверговой соли прямо ей в лицо, в эти белесые, мертвые глаза.
Раздалось шипение, словно плеснули водой на раскаленную сковороду. Глаша завыла, закрывая лицо руками. Черный дым повалил от её кожи.
— Огонь, батюшка! Огонь ей нужен! — кричала Авдотья. — Осины нет, огнем её жги!
Петр Ильич подхватил со стола масляную лампу, разбил её об пол у ног чудовища и швырнул туда же горящую пасхальную свечу.
Масло вспыхнуло мгновенно. Пламя, благословленное молитвой, охватило подол рубища. Упырица заметалась. Огонь не просто жег её. Он словно разъедал саму её сущность. Она не горела, как человек, она плавилась, как воск, истекая черной жижей. Вой перешел в визг, от которого лопались стекла в буфете.
— Проклинаю! — визжала она, извиваясь в огненном кольце. — Всех проклинаю! Холодно!
— Гори, тварь! — толкал её стулом обратно в центр пожара Петр Ильич, не давая вырваться.
Варвара Петровна, обезумев от страха, открыла окно. Метель ворвалась в комнату снежным вихрем, раздувая пламя еще сильнее.
Глаша вспыхнула факелом. Её тело начало распадаться. Руки отваливались, превращаясь в прах, голова запрокинулась, и из разверстой глотки вырвался последний клуб черного дыма. Спустя мгновение на паркете осталась лишь куча смрадной золы да лужа гнилой воды.
Огонь стал лизать паркет, но Петр Ильич и подоспевшие слуги, разбуженные шумом, принялись затаптывать его, заливать водой из графинов.
Когда дым рассеялся, то в столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь стонами Аркадия, баюкающего сломанную руку, да плачем проснувшегося в детской Митеньки.
Петр Ильич тяжело опустился на уцелевший стул. Лицо его было серым, руки дрожали. Он посмотрел на горстку пепла, оставшуюся от той, кого они когда-то знали.
— Ерошку посмотрите, — хрипло приказал он. — И… заколотите окна. Все окна. До утра.
Варвара Петровна, рыдая, бросилась в детскую. Авдотья, не переставая креститься, сметала пепел в совок, стараясь не касаться его руками.
За окном по-прежнему бушевала вьюга, но вой её изменился. В нем больше не было ярости. Только лишь тоскливая, безнадежная печаль. Упырица ушла, но холод, который она принесла с собой, поселился в доме навсегда. И каждый раз, когда зимой начинала выть метель, Петр Ильич приказывал
