Мимик - Александр Науменко
Голос его, чуть хрипловатый от многолетнего курения, гулко катился по тоннелю.
— В такси? Курьером? Мне полтинник, Вась. Кому я нахрен нужен наверху? А тут пенсия льготная, стаж, выслуга. Ещё пять лет дотяну и буду на даче помидоры сажать.
— А скучно не бывает?
— Скучно, это когда делать нечего. А мне всегда есть чем заняться. Вон, видишь, стык разошёлся на полтора миллиметра. Записывай.
Я отметил стык и присел, чтобы осмотреть болты крепления. Фонарь при наклоне скользнул лучом по стене, и тень от моей фигуры метнулась по тюбингам, исказившись, вытянувшись, как будто у меня за спиной стоял кто-то очень высокий и очень худой. Я дёрнулся, выпрямился. Тень, разумеется, тоже, и снова стала моей собственной.
— Чего дёргаешься? — спросил Митрич.
— Тень показалась.
— Тебе тут ещё не то покажется. Тоннель, он такой. Привыкай.
Митрич похлопал меня по плечу, тяжело, по-отцовски.
— В первый год у всех так, — добавил он. — Я в восемьдесят девятом, помню, на перегоне между «Тургеневской» и «Чистыми прудами» увидел женщину. Стоит в нише, в платье белом, смотрит на меня. Я чуть не обделался, честно. Подошёл, а это труба в изоляции и сверху тряпка висит. Мозг дорисовывает то, чего нет, Вася. Особенно ночью, особенно под землёй.
Мы пошли дальше. Где-то впереди, метрах в ста или двухстах, капала вода, и звук этот, увеличенный акустикой тоннеля, напоминал метроном. Кап. Кап. Кап. Между каплями ровные промежутки, секунды полторы, и в этих промежутках иногда проскальзывало что-то ещё. Не звук, а скорее его предчувствие. Как будто кто-то набирал воздух для вдоха, но так и не вдыхал.
Я остановился.
— Митрич.
— Чего?
— Слышишь?
Он тоже остановился. Постоял, склонив голову набок, как делают люди с ослабленным слухом на одно ухо.
— Капает. Запиши координату, пускай гидроизоляцию посмотрят.
— Нет, не капли. Между каплями. Как будто…
Я не смог подобрать слова и замолчал. Напарник смотрел на меня, и в свете его фонаря, направленного чуть в сторону, лицо его казалось плоским, как гипсовая маска.
— Вася, ты поменьше слушай, побольше записывай. Тоннель дышит, трубы гудят, грунт садится. Тут звуков больше, чем на рынке в субботу. Пойдём.
Я кивнул и двинулся за ним. Но следующие несколько минут ловил себя на том, что шагаю чуть быстрее обычного, и плечи мои приподняты, и я то и дело кошу взглядом через левое плечо, в темноту, которая тянулась позади нас. Потому что мне казалось, что из этой темноты на меня смотрят.
Да, ощущение чужого взгляда в тоннеле, вещь довольно обычная. Об этом предупреждают на вводном инструктаже, не прямо, конечно, не словами «в тоннелях водится нечто», а мягче. Говорят, что в замкнутом пространстве при слабом освещении психика может генерировать ложные сигналы. А также говорят, что если почувствуете что-то странное, остановитесь, глубоко вдохните, сверьтесь с обстановкой. Говорят, работайте в паре и не отходите друг от друга далеко.
Я дышал, сверялся, не отходил. Но ощущение не уходило. Дурное чувство, паскудное. Мысли вновь и вновь возвращались к этому, как бы я не отвлекался.
На шестом пикете я впервые услышал шаги. Не наши. Наши я знал. Тяжёлый, чуть шаркающий шаг Митрича, который слегка косолапил при ходьбе, и мой собственный, более лёгкий, с коротким стуком каблука по бетону шпалы. А эти шаги доносились сзади, метрах в тридцати или сорока, и звучали иначе, мягче, аккуратнее, как будто человек старался ступать в такт с нами, но не вполне попадал в ритм.
Я обернулся и направил фонарь назад. Луч прорезал темноту, высветил рельсы, уходящие во мрак. Кабели на стенах, мутное пятно влаги на полу. Никого. Тоннель пуст, насколько хватало света.
Шаги тут же прекратились, будто почувствовал кто-то там, что на него обратили внимание. Он затаился, принялся ждать.
«Бррр. Что за бред. Лезут же в голову такие мысли».
— Опять? — остановился Митрич, заметив, что я отстал.
— Шаги. Сзади.
Он направил свой фонарь в ту же сторону. Пустота.
— Эхо, Вася. Наши шаги от стен отскакивают. В тоннеле акустика, сам знаешь, кривая.
— Я знаю, как звучит эхо. Это не эхо. Ритм другой.
Напарник вздохнул, тяжко, с хрипотцой, как вздыхает человек, которому приходится объяснять очевидное.
— Слушай, парень. Я тут два десятка лет хожу. И шаги слышал, и голоса, и один раз, клянусь, музыку. Вальс какой-то. Знаешь, что это оказалось? Вентиляция. Воздух через решётки шёл, и резонанс давал такой, что хоть танцуй. Расслабься.
Он отвернулся и зашагал дальше. Я постоял ещё секунду, вглядываясь в тоннель за спиной. Тьма стояла там глухая, непроницаемая, и мне на мгновение почудилось, что в самой границе видимости, там, где свет фонаря истончался до рыжего марева, что-то шевельнулось. Не фигура, не тень, а скорее лёгкое сгущение воздуха, как бывает над раскалённым асфальтом летом. Мираж. Ничего.
Я выдохнул и поспешил за Митричем.
«Действительно. Скорее всего, просто воображение».
Но шаги вернулись через минуту. Тихие, осторожные, повторяющие наш маршрут где-то далеко позади. Я больше не оборачивался, только сжимал рукоять фонаря чуть крепче обычного и чувствовал, как пот проступает на ладони, несмотря на прохладу тоннеля. Около четырнадцати градусов, круглый год, в любую погоду наверху. Четырнадцать градусов и восемьдесят процентов влажности. Идеальная среда для бетона. Странная среда для человека.
Следующие двадцать минут прошли в рабочем молчании. Митрич записывал, я проверял, и оба мы делали вид, что ничего необычного не происходит. Но я заметил одну деталь, что Митрич перестал насвистывать. Обычно он негромко, фальшиво мурлыкал себе под нос, какие-то обрывки песен из восьмидесятых, неузнаваемые, переработанные его собственной тональной глухотой. В эту ночь он молчал. И шёл, пожалуй, чуть быстрее обычного.
Станция «Алексеевская» встретила нас тем особенным покоем, который бывает только на пустых подземных платформах глубокой ночью. Дежурное освещение превращало знакомое пространство в декорацию к чему-то нездешнему. Мраморный пол, обычно затоптанный тысячами ног, блестел чисто, влажно, после уборки, и в нём отражались неоновые трубки под потолком, те немногие, что оставались включёнными. Свет от них падал неровно, зеленовато, и тени от колонн ложились по полу параллельными полосами, напоминая рёбра какого-то огромного существа, внутри которого мы стояли.
Мы поднялись на
