Хозяюшка Покровской крепости. Книга 2 - Талия Осова
- А ты не торопись, но к Дмитрию присмотрись хорошенько. Парень он сто́ящий, если у вас сладится, то я буду спокоен за тебя, — вздохнул тяжело с какой-то затаённой грустью.
- Иван Фёдорович, вам бы впору самому семьёй обзаводится и собственных деток нянчить, а вы со мной всё возитесь.
- Всему своё время, — чуть ослабил объятия. - Вот пять лет ещё отслужу, тогда можно и о семье подумать. Не каждая ведь согласится жить при гарнизоне.
«Куда только девицы смотрят? Было бы мне годков поболее, может, и Калашников в мужья бы сгодился, а так больно староват для меня» , — подумала с сожалением, но быстро отогнала эту дурную мысль.
Опекун рассказал, что Зарян Бабичев предлагает отправиться на Дальний Восток после окончания службы, а затем и в Америку. Российская империя подобно молодому орлу, расправляет крылья, заселяет новые земли, где остро требуются люди с искрой в глазах.
В то время как на Западе дряхлеющая Османская империя уступала свои позиции, а некогда грозные каганаты теряли былое величие, в Европе клокотали стычки и волнения, словно предгрозовые зарницы, дающие надежду люду на освобождение от чужеземного ига. Цинская империя, смирив непокорных джунгар, обратила свой взор к далёким берегам за океаном, но, несмотря на это, торговые пути меж нашими государствами не оскудевали, а, напротив, полнились златом и диковинными товарами.
Однако пройдёт совсем немного времени и мирная жизнь в стране закончится. Вновь найдутся желающие урвать себе добрый кусок земли от России. И тогда, как и прежде, придётся подниматься на защиту рубежей и обжитых территорий, где успели пустить корни подданные государыни-матушки.
- За последние года армия наша укрепила позиции. Реформы Петра Алексеевича не прошли даром, — продолжал политинформацию Калашников. - Вот только наследие его продолжать необходимо, а людей мало, которые горели бы всей душой за дело. Здесь в Тобольске будет безопасно и спокойно. От границ далеко, военная мощь имеется. — развернулся ко мне лицом, хотя в сумерках разглядеть выражение и прочесть эмоции я не могла, но всё выдал чуть взволнованный голос. - Машенька, хорошо, если ты останешься с Гуреевыми. Варфоломей Иванович с Надеждой Филиповной станут тебе хорошей опорой.
Слова опекуна меня насторожили и взволновали.
- Иван Фёдорович, вы будто собрались со мной прощаться, — прервала речь мужчины. - О дурном даже не думайте. Я буду ждать вашего возвращения и молится о здравии. Кто меня под венец к жениху поведёт?
Ответом послужила молчание, поэтому дальше рвать душу не стала. Пусть с опекуном мы не так часто общались, но я всегда чувствовала заботу и внимание. Этот человек стал защитой и опорой в тяжёлую минуту. В сумраке сиротства Машеньки он стал маяком надежды, не требуя ничего взамен – ни тогда от испуганной девчушки, ни сейчас, когда я вновь нуждалась в его поддержке.
Мне было блаженно просто сидеть рядом с ним в тишине, внимая шёпоту листвы, словно сотканному из звёздного света, и таинственному крику ночной птицы, разрезающему бархатную тьму. Такую близость, такое родство душ, не испытываешь с каждым встречным. Пусть не связаны мы кровью, но годы переплели наши судьбы в неразрывный узор, сделав нас ближе, чем родные...
Солнце только-только начало окрашивать золотом маковки церквей, а воздух был по-утреннему прохладным. Я стояла рядом с Гуреевыми, кутаясь в шаль, и смотрела, как суровые лица казаков озаряются первыми лучами. Каждый из них был полон решимости и отваги, готовый к любым испытаниям. Дорога до Оренбурга у них займёт почти двадцать дней, если не случится непредвиденных ситуаций.
Когда пришло время прощаться, Иван Фёдорович подошёл ко мне. Он крепко обнял меня и посмотрел, словно пытаясь запомнить каждую черту лица.
- Береги себя, Машенька, – прошептал он, – И верь, что я вернусь.
Я лишь кивнула в ответ, не в силах произнести ни слова. Слёзы подступили к глазам, но я старалась сдерживаться, чтобы не показывать свою слабость.
Отряд двинулся в путь, а я долго стояла, провожая их взглядом. Фигуры солдат становились все меньше и меньше, пока не исчезли за поворотом. В душе поселилась тревога, но я гнала прочь дурные мысли. Я верила, что Иван Фёдорович вернётся. Я буду ждать его и надеяться на скорую встречу.
Жизнь тем временем шла своим чередом...
Бричка легко неслась по подъездной аллее. Уже издали открылась взгляду суетливая картина на пустыре за больницей. За время моего отсутствия здесь кипела работа: зияли свежие траншеи, обрамляя будущий фундамент, и громоздился камень. Нескончаемая вереница телег, груженных строительным материалом, тянулась к стройке, словно муравьи, спешащие к муравейнику.
«Лихо взялись за дело! Такими темпами строительство закончат быстро», — подумала с восхищением.
Среди трудящихся взгляд выхватил каторжан. Они резко выделялись среди остальных рабочих. На них словно печать лежала: измождённые лица, одежда, хранящая пыль дальних дорог, и движения, исполненные какой-то тягучей, выматывающей медлительности.
Зрелище это врезалось в память. Не было в них ни бунтарского огня, ни злобы, лишь смирение, отпечатавшееся на каждой черте лица. Словно жизнь – долгая и мучительная – выпила из них все соки, оставив лишь пустую оболочку, механически выполняющую свою работу. Даже солнце, казалось, избегало касаться их, словно боялось запятнать себя их горем да безысходностью.
Их кандалы – не просто железо, сковывающее движения, а символ сломленной воли, загубленной судьбы. Каждый удар кирки, каждый взмах лопаты отдавался эхом не только в каменистой почве, но и в сердцах тех, кто наблюдал за ними. Они были живым напоминанием о том, как хрупка свобода.
Кто они? За какие преступления они были обречены на такую участь? Вопросы роились в голове, но ответов не было. Оставалось лишь осознание глубокой трагедии, разыгрывающейся прямо перед глазами.
На их фоне даже тяжёлый труд казался обыденным, почти лёгким. Они служили контрастом, подчёркивающим ценность простых радостей жизни, возможностей, которые принимались как должное.
И пожалуй, самое страшное – это осознание того, что их история, скорее всего, останется неизвестной. Многие из них уйдут, не оставив следа, просто растворятся в пыли дорог, а мир, возможно, даже не заметит их исчезновения.
Это не первая моя встреча с кандальниками. Но каждый раз на душе становится тягостно. Видеть этих людей, закованных в железо, с потухшим взглядом – зрелище, которое не может оставить равнодушным. Они живое напоминание о жестокости мира, о несправедливости и человеческой низости.
И каждый раз, глядя на этих несчастных, я осознаю,
