Дотянуться до легенды - lanpirot

Они появились в поле нашего зрения, когда мы уже нырнули обратно в заросший сад. Прорываться с боем Вебер не собирался.

— Стоять! — надрывно орал тот же голос, а мы уже неслись во весь опор.

— Не отставай! – выдохнул Вебер, ломясь сквозь заросли, как взбесившийся лось.

В спину нам уже принялись палить из винтовок, а затем застрочил и автомат. Пули противно свистели над головой, впиваясь в стволы яблонь и срывая с них кору и ломая тонкие ветки. Я пригнулся ещё ниже, втянув голову в плечи, и рванул вперёд, стараясь не отставать от Вебера.

За спиной продолжали орать, перекрывая даже треск автоматной очереди и винтовочные хлопки:

— Держи их! Не дай уйти! Лови, тварей!

Патрульные вломились за нами сквозь кусты, было слышно, как они матерятся. Я прибавил ходу. Вещмешок на плече глухо звякал, подпрыгивая при каждом скачке, и я его, в конце концов, бросил. В висках стучало, в горле пересохло, а в ушах звенело от адреналина и свиста пуль.

Вебер бежал впереди, мелькая серым пятном в предрассветной мгле. Я старался не сводить с него глаз. Вдруг моя нога предательски зацепилась за что-то торчащее из земли. Я не успел даже ахнуть — мир кувыркнулся, и я со всего размаха рухнул лицом в мокрую прелую листву - по ноге разлилась тупая боль. Неужели подвернул?

Я поднял голову, плюясь землёй и листьями, но гауптманна уже не было видно.

— Твою ж мать! — выругался я. Лодыжка ныла, но нога, вроде бы, работала.

— Он сюда побежал! Я видел! – раздался чей-то голос в опасной близости, и я вжался в землю, прикинувшись ветошью.

Мимо меня, не заметив, проскочили двое патрульных, преследуя, видимо, потерянного мною Вебера.

Дождавшись, когда они пробегут, я рванул в противоположную сторону, куда глаза глядят, почти не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, но я не останавливался. Я петлял между яблонями, перелез через какую-то полуразвалившуюся каменную ограду, нырнул в густые заросли бузины и выскочил на узкую тропинку.

Тропинка вывела меня к покосившемуся забору, я перемахнул через него, приземлился на что-то мягкое — похоже, на кучу прошлогодней прелой соломы — и снова побежал. Я прибавил ходу и выскочил на какую-то узкую кривую улочку.

По обеим сторонам тянулись покосившиеся деревянные заборы, за которыми виднелись крыши частных домишек.

Я остановился, хватая ртом воздух, и прислушался: погони за мной не было. Похоже, от преследователей я оторвался. Но расслабляться было рано. Я огляделся и увидел старый, покосившийся сарай с полуразвалившейся крышей. Дверь была перекошена, но держалась. Я тихонько приоткрыл её, заглянул внутрь — пусто, только пахло прелым сеном и мышами. Юркнул внутрь и притворил дверь, подперев рассохшейся тяжелой бочкой.

Я забился в угол, закопавшись в кучу старого сена, и затаил дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Постепенно дыхание выровнялось, а сердце перестало заполошно стучать. Небо, которое я видел в щели между досками, начало светлеть. Где-то вдалеке запел первый петух. Затем второй. Город просыпался.

Я выждал ещё немного, пока не рассвело окончательно, и только потом осторожно отодвинул бочку и приоткрыл дверь сарая. Улица была пуста. Я привел себя в порядок, насколько это было возможно, и выскользнул из сарая, стараясь не привлекать внимания.

Я не дёргался и не бежал, шёл спокойно и уверенно, как человек, который идёт по своим делам. Какие-никакие документы у меня имелись. Я вытащил из кармана бумаги, которые так и не рассмотрел. Первым делом мне в руки попало удостоверение о брони — небольшой бланк размером с паспорт, сложенный вдвое. Я бегло пробежал глазами по строчкам:

«Удостоверение № 487. Настоящим подтверждается, что гражданин Панкратов Иван Степанович, 1921 года рождения, забронирован за Рославльским вагоноремонтным заводом Наркомата путей сообщения СССР согласно Постановлению ГКО от 20 июня 1941 года как специалист, работающий на оборонном предприятии. Адрес предприятия: г. Рославль, Смоленская область, ул. Заводская, д. 12».

Ниже — круглая печать завода с изображением паровоза и подпись директора, заверенная гербовой печатью.

Я присвистнул. Вот оно что. Бронь от ВРЗ — главного промышленного предприятия Рославля, которое как раз успели эвакуировать летом сорок первого. Этот документ заменял красноармейскую книжку в тылу и давал право не подлежать призыву в армию. Работник был обязан всегда носить его с собой и предъявлять по первому требованию военкомата или патруля.

Если меня остановят, я могу сказать, что иду на завод — мол, получил вызов, должен прибыть для получения нового задания по эвакуации оборудования. «Бронники» сейчас были на особом счету — их не трогали, наоборот, старались помочь, ведь они работали на оборону.

Второй документ был ещё интереснее — эвакуационное удостоверение. Одностраничный бланк, отпечатанный в типографии, с графами, заполненными чернилами от руки. Синие чернила, аккуратный почерк — Профессор явно старался.

«Справка на эвакуированного № 1247.Там тоже были все данные на Панкратова, которым я стал. Был указан конечный пункт эвакуации, предприятие, графы для отметок о питании на всём пути следования и для получения продовольственных карточек.

Я аккуратно сложил документы и сунул их во внутренний карман пиджака и пошёл дальше. Город просыпался. На улицах появлялось всё больше людей — рабочие шли на завод, красноармейцы маршировали колоннами, беженцы с узлами и тележками брели к вокзалу. Где-то вдалеке завывала сирена воздушной тревоги, но люди уже не обращали на неё внимания — привыкли.

Раз уж мне выдалась такая возможность остаться в одиночестве без пригляда диверсантов, я решил найти адрес связного. Другой возможности с ним встретиться в ближайшее время у меня может не появиться. На этот случай я хотел обговорить с ним возможные варианты, как еще можно обмениваться информацией – с помощью каких-нибудь тайников, что ли. Или как это у них делается, у разведчиков?

Я поспрашивал у прохожих, как мне добраться до улицы Советской, хорошо, что находилась она недалеко. И через полчаса я уже стоял у четырнадцатого дома, надеясь, что смогу застать Зубова дома. Утро было ранним, и по моим прикидкам, он не должен был еще уйти.

Дом - типичный для того времени – старый, двухэтажный, давно поделённый на коммунальные квартиры. Я вошел в подъезд и осмотрелся – на стене висел список жильцов, нарисованный от руки на куске ватмана, среди которых числился и Зубов П.М. И проживал он, судя по номеру квартиры, на втором этаже.

Я