Дотянуться до легенды - lanpirot
Я вылез из подвала и задумался, как мне передать информацию связному? Сейчас это было невозможно – я всегда на виду. Да и одного меня никуда не отпустят. Вздумай я самовольно отлучиться, и диверсанты мгновенно почуют неладное, и потом ищи их по всему городу. Да и остальных членов группы я пока не видел. Ладно, надо ждать подходящего случая.
Вернувшись в избу, я заглянул в комнату, отделенную перегородкой и используемой диверсантами для отдыха. На одной из кроватей, которых было четыре, раскинувшись во весь рост, валялся Айболит. Уголовник громко храпел, и при моем появлении даже не почесался.
Я развернулся и вышел на крыльцо. В доме было душно, и мне захотелось подышать свежим вечерним воздухом. Обойдя избу, я вышел на задний двор. Здесь, в тени разросшихся яблонь, было прохладнее. А у стены ветхого дощатого сарая я увидел Вебера.
Макс фон Вебер сосредоточенно тренировался, упражняясь с метательным ножом. С глухим, сочным стуком лезвие раз за разом втыкалось в мягкое дерево сарая. Движения немца были отточенными, почти механическими, казалось, его руки действовали сами по себе.
Заметив меня, он на мгновение замер, затем плавным движением вытащил нож из доски, сунул его в сапог и направился к скамейке, сколоченой наспех – из двух толстых чурбаков и широкой доски, брошенной поверх. Вебер уселся, жестом указал мне на место рядом. Я подошёл и сел.
Немец полез в карман брюк, достал помятую пачку папирос, вытянул одну и протянул мне. Я взял, и мы одновременно прикурили. Первые несколько минут мы молчали. Слышно было только, как поскрипывает на ветру старая яблоня. Вебер докурил, бросил окурок на землю и раздавил его каблуком.
— Сегодня ночью ты мне понадобишься, — произнёс он, поднимаясь со скамейки. — Докуришь — иди отдыхай. Я разбужу.
Он развернулся и зашагал к дому, даже не оглянувшись. Я остался сидеть на скамейке, докуривая папиросу и глядя, как в темнеющем небе зажигаются первые звёзды.
Я добил папиросу, пока из гильзы не вывалился огонёк и бросил окурок в траву. Потом поднялся, отряхнул штанины и зашёл в избу. В горнице было темно, только Айболит всё так же храпел на своей кровати. Профессор еще не выбрался из подвала – рисовал мне документы.
Я выбрал одну из кроватей, на которой, похоже, никто еще не спал, разделся, оставшись в нижнем исподнем, и лёг. Сетка громко заскрипела, но я не обратил на это внимания - постоянная необходимость держать себя в руках, играть роль, просчитывать каждый шаг, вымотали меня основательно.
Стоило только закрыть глаза, как я тут же вырубился. А выдернул меня из этого забытья резкий толчок в плечо.
— Пушкарь, подъём!
Я мгновенно открыл глаза. В хате было темно, и только тонкая полоска лунного света, серого и холодного, пробивалась в окно. Рядом на кроватях спали Профессор и Айболит. Вебер стоял надо мной, уже одетый в гражданку, лицо его было серьёзным, собранным.
— Который час? — хрипло спросил я, садясь на кровати и протирая глаза.
— Три. Одевайся — и выходи.
Я кивнул, соскочил на пол и тоже принялся одеваться в гражданку, которую мне приготовили — застиранная ситцевая рубаха в мелкую клетку, тёмные брюки, старые, но крепкие ботинки и весьма поношенный пиджак. Всё это мне вчера принесла хозяйка дома, когда я уже забрался в кровать, молча сунув в руки узел. Я запихнул пистолет в карман, нацепил на голову кепку и вышел во двор.
— Бери, — тихо бросил он, протягивая мне холщовый вещмешок.
Я взял, он оказался неожиданно тяжёлым, а внутри что-то металлически звякнуло. Что там лежало, спрашивать я не стал — Вебер не любил лишних вопросов. Надо будет - скажет.
— Паспорт, - протянул он мне плотную книжечку, которую, похоже, слепил вчера Профессор. - Это бронь и удостоверение эвакуируемого, - в мою ладонь легло еще две бумажки. - На всякий… Но попадаться, как и оставлять свидетелей… Сам понимаешь.
Я открыл паспорт и быстро пробежал глазами по строчкам – теперь я Панкратов Иван Степанович, уроженец Рославля двадцати лет. Остальное смотреть не стал, спрятав документы в карман. Сам гауптманн навьючился точно таким же мешком, как у меня. Он поправил свою ношу и кивнул мне.
— Выходим огородами.
Мы перелезли через низкий плетень, прошмыгнули между грядок с картошкой и капустой, нырнули в узкий проход между двумя покосившимися заборами. Я шёл следом. Мы выбрались на узкую улочку, застроенную одноэтажными домишками. Вебер прижался к стене, жестом велел мне остановиться и сам заглянул за угол. Постоял так секунд десять, потом махнул рукой — идём.
Так мы и двигались — перебежками, от стены к стене, от забора к забору, от тени к тени. Один раз Вебер резко дёрнул меня за рукав и втянул в подворотню — по улице прошёл патруль – трое красноармейцев с винтовками. Мы замерли, прижавшись к какой-то стене.
Патруль прошёл, удаляясь, и его шаги постепенно растворились в утренней тишине. Вебер выждал ещё минуту, потом кивнул — пошли. Мы пересекли какую-то площадь — пустую, обогнули каменное двухэтажное здание с выбитыми окнами — похоже, бывшую школу или контору — и нырнули в очередной переулок.
Вебер шёл уверенно, не сбиваясь, словно хорошо знал эти места. Мы вышли на какую-то широкую улицу, по обеим сторонам которой стояли старые, ещё дореволюционной постройки, двух- и трёхэтажные дома с лепниной на фасадах и коваными решётками на окнах первых этажей.
Вебер свернул с улицы и нырнул в высокие, заросшие плющом ворота. Мы оказались в каком-то дворе — большом, запущенном, с разбитой каменной дорожкой, по которой давно не ступала нога человека. Травы тут было по колено, а кое-где и по пояс — крапива, лопухи, лебеда, одичавшая смородина.
Посреди двора возвышался старый фонтан — давно высохший, с отбитыми краями чаши, в которой скопилась дождевая вода и плавал прошлогодний лист. За фонтаном, в глубине двора, темнело старинное двухэтажное здание. Каменное, с колоннами у крыльца, с высоким цоколем и полукруглыми окнами подвала, частично замурованными, а частично — забитыми досками.
— Где мы? — тихо спросил я.
Вебер повернулся ко мне. В предрассветном полумраке его лицо казалось серым, каменным, а глаза — особенно холодными.
— Это бывший особняк моей семьи, — произнёс
