Гадина - Квинтус Номен
Все же Алехандро Фелициано Руфино Гадин был начальником департамента по связям со странами Восточной Европы в аргентинском МИДе, а человеку с абсолютной памятью и навыками работы на клавиатуре со скоростью пулемета не составило труда написать довольно подробные характеристики на почти всех работников этого департамента — и МИДовцы, немного подумав (и, скорее всего, посовещавшись с другими товарищами) пригласили меня на должность «внештатного консультанта по вопросам отношений с Аргентиной», и поэтому-то я и о том, где знакомого КГБшника искать, знала — а для «своих» в МИДе любую бумагу с легкостью составляли, лишь бы это в работе помогало. И МИДу помогало, и его работнику работу работать во славу Родины.
А композитору-то уже «положена» дополнительная площадь — ну, если «условия позволяют», в смысле, если он сам ее изыщет. Но я-то знала, как их изыскать: одну квартиру я по сути просто выменяла на «Волгу» новенькую, другую — «купила за деньги», но не за рубли, а за сертификаты Внешпосылторга. Бабуля в заботе о внучке перевела мне (через МИД) пятьдесят тысяч долларов, которые я такими сертификатами в МИДе (по мере необходимости) и забирала — а тут даже забирать много не пришлось. Строго формально, передавать (или тем более перепродавать) сертификаты категорически запрещалось, но я и не передавала их никому, а просто с товарищами в «Березку» заехала и там им купила все, что они захотели, сама купила… Ну а чисто юридически я, как член, просто приобрела две небольших кооперативных квартиры в Москве «под студии» (оказывается, еще были в уже выстроенных кооперативов пустые, никем не приобретенные квартиры!) и быстренько их поменяла на нужные мне. Все просто… вот только соседские квартиры были абсолютно убитыми (и я не поняла, как за десять с небольшим лет в принципе так жилье можно изговнять), но мне добрые дяденьки из МИДа подсказали очень удивительный «вариант». То есть сказали мне, где можно очень качественный ремонт заказать — и я скаталась на Мосфильм. Там зашла к директору — довольно склизкому товарищу Сурину, пожаловалась на то, что никто мне квартиру под студию переделать не может, сообщила, что бабка моя — директор консерватории в Байресе, а отец был начальником департамента в МИДе (не нашем), и закончила тем, что если у него есть желание устроить гастроли в Аргентине, то мы можем друг другу помочь. А на Мосфильме декорационный цех не то что квартиру какую-то отремонтировать мог, они дворец с легкостью выстроить были способны… В общем, мы договорились «о небольшом ремонте», а затем я приехавшей бригаде объяснила, что, собственно, хочу и добавила, что если они все сделают так, что мне очень понравится, то каждый в бригаде получит сотню рублей сертификатами березковскими (ну а бригадир — две с половиной сотни). И с этими же ребятами я договорилась и о новых дверях в актовый зал. За работу (и за все, что они у себя в мастерских делали) я платила наличными рублями (советскими), так что заказать «дополнительные двери» оказалось более чем несложно: все же официально через кассу проходило и никаких претензий никто никому предъявить не мог. А то, что я им за работу по воскресеньям приплачивала — так то вообще «частная договоренность», такие в СССР закон не запрещал. К тому же я не для себя, а для школы…
А мастера на Мосфильме были действительно профессионалами, и разбирались не только в деревяшках. Мне они подсказали, что паркет из дров, который в актовом зале был положен, и тем более дощатая сцена тоже звук изрядно «съедают», так что двенадцатого сентября, когда они нужные двери поставили, я в актовый зал не «переехала». Василий Матвеевич знатно так прибалдел, когда спустя еще неделю в школу приехала довольно большая бригада, которая в зале весь паркет поменяла, а когда они уже и сцену перестраивать стали, он просто молча ходил вокруг и вздыхал. Но видел, что обещанное выполняется, причем и учебному процессу не мешает, так что то, что я творила, не критиковал — но ведь даже самый непростой ремонт когда-то заканчивается (как правило, волевым решением «пока хватит, или мы вообще никогда его не закончим»), и начиная с двадцатого я занятия по пению (и музыке — так предмет в старших классах назывался) вела уже в зале. То есть с двадцать первого: по понедельникам у меня занятий не было, а двадцатого я скаталась в ГУМ и там приобрела несколько инструментов. Хреновых, но уж какие были, а вечером, после того, как я две скрипки и альт дома «проверила», написала бабуле Фиделии «жалостное письмо». Это было уже не первое именно «жалостное», но на этот раз, боюсь, бабуля может его не совсем верно понять: раньше-то я у нее попросила купить для меня пианино, а затем и рояль концертный, а теперь списочек отправила побольше…
Все же хреново жить без интернета, и даже без простого телефона жить хреново! То есть телефон-то у меня дома был, но пользы от него… В смысле, польза от телефона была, просто ограниченная: в Байрес дозвониться пока даже теоретически было невозможно. Так что вся моя коммуникация с бабулей шла через простые совершенно бумажные письма. Я, конечно, пользовалась «служебными возможностями в личных целях»: все письма между нами вообще шли через диппочту (я это особо оговорила, нанимаясь консультантом в МИД), и на «вопрос-ответ» уходила минимум неделя. Но уж лучше так, чем никак, тем более бабулю очень вдохновил тот факт, что с ее дипломом я устроилась учительницей музыки в советскую школу. Потому что она откуда-то знала: для этого требуется окончить минимум четырехлетнее училище, например, ту же Гнесинку, так что даже ее мнение о моей «музыкальной бездарности» полностью пропало. То есть оно пропало уже после того, как я ей партитуры отослала, но моя работа стала лишь «подтверждением того, что ее однолетний курс дает почти столько же, сколько четырехлетний в прославленной Гнесинке», и поэтому все мои просьбы, касающиеся музыки (и работы) она старалась все же выполнять. Правда, несколько своеобразно: пианино она для меня купила не «Ямаху», а «Кавай», написав мне в письме, что у «Кавая» звук мягче и поэтому для школьников
