Егерь. Последний рывок - Николай Скиба

даже мне. Древняя. Худая. Шкура местами облысела, обнажая розовую морщинистую кожу. Хвост лежал неподвижно, только кончик слабо шевелился в такт дыханию. Дышала она редко и глубоко — по одному вдоху на десять моих. Афина держалась в этом мире лишь за ту нить, которая связывала её ядро со мной.

А вот стихийные глаза остались прежними — ясными и спокойными.

Когда я вошёл, она подняла голову и повела за мной взглядом.

В зрачках у неё стояли те же огонь и ветер, какие я помнил с тех пор, как она вышла из золотого кокона. Спасибо тебе, Мика. Я всё это помню.

Неподалёку от кресла, на низком дубовом сундуке, сидел Карц.

Лис держался лучше. Возраст его тоже съел — шерсть чуть потускнела, из огненно-красной стала местами бурой, морда поседела до самых глаз. Но пламя горело тёплой жизнью. Он сидел прямо, подняв уши, и внимательно смотрел на меня. По-своему, по-лисьи.

Я коротко ему кивнул и тут же повернул голову — из угла у печи послышался лёгкий шорох.

Из деревянного ящика, где он теперь жил постоянно, выглядывал Красавчик.

Совсем маленький, седоватый горностай. Малыш состарился так, как обычный горностай не старится вообще — обычные живут года три-четыре максимум, а он тянул уже шестое десятилетие, потому что Спектр внутри него не отпускал. Глаза уже плохо видели. Но носик работал, и Красавчик, услышав шаги, поднял мордочку и потянулся к моему запаху. Его ноздри быстро-быстро подрагивали — он меня узнавал.

Я подошёл к креслу и медленно опустился в него.

Ноги дрожали. Последние два часа стояния на балконе отняли у меня больше сил, чем думал.

Афина медленно поднялась, подошла к креслу и легла мне на ноги — так, как ложилась последние тридцать лет, с тех пор как я перестал охотиться и вовсю занимался делами государства. Я положил ладонь ей на голову, и тигрица закрыла глаза.

Лана подтащила к моему креслу низкую табуретку, села у правого локтя, взяла мою правую руку в обе свои и положила себе на колени.

За окном садилось солнце.

Моя стая собралась в одной комнате в последний раз. Все они держались в этом мире только моей волей.

По глазам зверей я видел, что каждый уже готов. Никакого страха.

В комнате стояла тишина.

Я закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла, и почувствовал их за целый лестничный пролёт до того, как они появились.

Альфа-доминант работал по-прежнему.

Мой сын поднимался по лестнице первого этажа.

За ним шли двое зверей — Жар и Свист.

Когда-то они были малышами.

Каждый из них по отдельности был сильнее любого моего питомца в лучшие годы.

Афина подняла голову. Она тоже почувствовала своих детей.

Шаги поднялись до площадки второго этажа, и дверь открылась.

Первым вошёл мой сын.

Все в округе звали Севера «Тихий Тигр» и тому была причина. Сейчас сыну перевалило за сорок, но лишь внешне. Сила внутри даст прожить гораздо больше моего, и это отлично.

Он был выше меня на полголовы, и шире в плечах на добрую ладонь. На поясе у него висел тот самый нож.

Двигался зверолов бесшумно.

За ним протиснулся Жар.

Огненному Тигру пришлось наклонить массивную голову, чтобы пройти. Он был размером с молодого быка. Живое пламя лизало загривок постоянным ровным огнём, но огонь не оставлял следов — зверь идеально контролировал свою стихию.

Свист был чуть меньше брата, но ненамного.

Оба Тигра посмотрели на меня. Каждый из них излучал такую глубокую силу, что невольно вызывал уважение даже за пределами континента.

Мой сын стал вожаком стаи.

За Свистом в комнату забежала Лана-младшая.

Восьмилетняя девочка в простом летнем платьице и двумя тёмными косичками. Точная копия Ланы, только в детском теле. Кожа смуглая от летнего солнца, коленки в свежих царапинах, тёмно-серые глаза живые и любопытные.

Внучка увидела бабку, ахнула и первым делом бросилась к ней.

Моя пантера уже привстала с табуретки, приняла девочку в объятия, подхватила под спинку и с нежностью прижала к себе.

— Бабушка, — тихо сказала внучка. — Ты почему в летнем платке?

— Потому что так надо, ласточка.

— А сегодня же не праздник.

— А сегодня у нас особый вечер.

Лана-младшая отстранилась, посмотрела на бабку внимательно, потом обернулась и увидела меня в кресле.

Глаза распахнулись.

Внучка соскользнула с бабкиных рук и в два маленьких прыжка оказалась у моего кресла. Афина чуть шевельнула хвостом — она внучку любила и всегда терпела её ласки. Девочка забралась ко мне на подлокотник кресла и коротко чмокнула меня в висок.

— Дедушка!

— Привет, ласточка. Как ты быстро растёшь.

— Я на полголовы выше за это лето! Мама измеряла у двери, она черту нарисовала. Хочешь покажу?

— Покажешь потом. Сядь сюда.

Я обнял её одной рукой за плечи. Она прижалась ко мне тёплым тонким тельцем и притихла.

У неё будет своя жизнь. И жизнь эта будет длинной.

Север прошёл к моему креслу и встал рядом, опуская тяжёлую ладонь мне на плечо.

За сорок лет между нами было много разговоров. Он знал, что я его люблю, и мы оба знали, что сегодня я ухожу. И никаких особых слов на это не полагалось. Он пришёл проводить.

Так всё и должно было быть.

Я откинулся на спинку кресла и на секунду закрыл глаза, а открыв их — посмотрел на Карца.

Всё это время он сидел на своём сундуке и ждал. Он с самого утра знал, зачем сегодня все соберутся в этой комнате.

Я обернулся к Северу.

— Сынок.

— Да?

— Подойди к Карцу. Попытайся приручить.

Он посмотрел на меня.

— Папа, ты серьёзно?

— Живой уже давно твой волк. И в отличной форме. Так что, всё понимаю, но попробуй. Вдруг выйдет и здесь.

Север помолчал, затем развернулся и медленно пошёл к сундуку.

Жар и Свист проследили за движением хозяина, но с места не сдвинулись — я запретил.

Север опустился на одно колено и медленно протянул правую ладонь вперёд.

Лис смотрел на этот жест с короткой спокойной оценкой.

Прошло секунд двадцать. И тогда Карц медленно поднял голову, глядя мимо Севера прямо на меня. Он послал мне один-единственный мыслеобраз.

Картинка, где я лежу в гробу, а Карц стоит у свежего холма совершенно один. Он смотрит на землю, а потом разворачивается и уходит в лес. Он никогда не пойдёт к другому вожаку.

Если ты уходишь, я тоже ухожу.

Внутри у