Егерь. Последний рывок - Николай Скиба
Везде шла своя жизнь.
И моя теперь тоже — пойдёт, а не полетит. И это хорошо.
Я выдохнул, погасил лучину и лёг рядом с женой.
Завтра будет новый день. Но я не строил иллюзий. Право на жизнь доказывается только сталью.
Оставалось самое сложное — заставить этот мир поверить в то, что нас невозможно сожрать.
Глава 22
Спустя шестьдесят лет…
Балкон был высоким, и сейчас весь город лежал передо мной как на ладони.
Я стоял у резных перил, опираясь на них обеими ладонями. Мои кисти уже давно были не теми, что когда-то держали нож. Теперь они узловатые, в старческих пятнах и с тонкой, как пергамент, кожей. Полностью седые волосы отросли. Плечи я ещё держал прямо — старая привычка, которую тело не сдало даже сейчас.
Летний вечер шёл к закату.
Солнце уходило за западный хребет, и косые красноватые лучи ложились на крыши Города Древа. Воздух пах жасмином — лет тридцать назад Лана посадила куст под балконом, и он с тех пор разросся до полного дерева.
Я смотрел вниз.
Город Древа Жизни расходился кольцами. Первое, внутреннее, шло с моим домом и площадью у корней Древа. Второе — ремесленные кварталы, кузницы, кожевни, гончарные, стеклодувы, ткачи. Третье — жилые улицы. Четвёртое — переселенцы, купцы, гостиные подворья. Три пояса стен обхватывали всё это тремя кольцами. Семь широких трактов-лучей расходились от внешнего пояса в стороны, уходя к другим городам через равнины и подлески.
Городов теперь было пять.
Столица — Город Древа, шестьдесят тысяч жителей. Северный Кремень, восточный Ясноводье, западный Волчий Стан, южный Тёмный Бор — в каждом от двадцати до пятидесяти тысяч жителей. Плюс сеть деревень и застав вдоль границ. Всё вместе — около четырёхсот тысяч подданных.
Звериный рубеж стал средним по меркам континента государством.
Само Древо стояло прямо передо мной.
За шестьдесят лет оно выросло в высоченную башню — метров сто, если не больше. Его крона накрывала половину внутреннего круга, а ствол мерцал ровным серебристым светом — это у нас называли «сиянием Древа». В сумерках оно становилось ярче, и сейчас оно освещало площадь у моих ног.
На улицах кипела жизнь.
Купеческие караваны из южного тракта только что вошли в город — длинная колонна гружёных телег, за которой шли рабочие и охрана. С западного тракта тянулся встречный поток — местные торговцы возвращались с приграничного рынка Волчьего Стана. В толпе слышались постоянные разговоры.
С наступлением сумерек по всему городу зажигался маленький синий огонёк. «Карцевые лампы». Огонёк не требовал масла и не тух от ветра — сила огненного лиса расселилась по всему государству.
Сейчас, с балкона, это выглядело как идеальный защитный периметр.
Я смотрел на камни.
Южная стена внутреннего кольца — широкая гранитная гряда, где отшельник Григор когда-то пустил медведям кровь. Он прожил ещё двадцать лет после осады, вернулся в силу, но пятый резерв больше не применял. Умер тихо, во сне. Марэль и Горн ушли следом — в один день.
Лазарет. Одноэтажное здание с широкой трубой. Ирма работала там ещё пять лет. Бабка прожила девяносто с чем-то. До самого конца ворчала. Тимка стал главным лекарем нашего государства, потом уступил место своим ученикам. Сейчас он глубокий старец.
Торговый двор перед моим домом. Крытые лавки, склады, весы, рабочие подъёмники. Всё это — хватка Барута. Тридцать лет он отправлял мне караваны, потом и он постарел, но его дом приняли сыновья, и корабли идут до сих пор. Барут ушёл семь лет назад, спокойно, в своём кресле, окружённый семьёй.
Стены среднего и внешнего кольца — Мирана и Стёпа. Она поднимала каждый камень. Он охранял и командовал стражей. Они поженились через год после осады, тихо. Дочь их — тоже друид земли — сейчас поднимает четвёртый пояс стен вокруг нового пригорода. Эти двое живут в доме напротив моего, за площадью. Она седая до макушки, но всё ещё крепкая. Он совсем сгорбился, хромает и последние пару лет почти не выходит. Они пришли ко мне вчера утром — молча посидели и попили чаю с Ланой. Слов не понадобилось. Мы знали, к чему всё идёт.
Дальше — дом посольства южан. Это Рик. Мы заключили с ним союз, как договаривались. Москвич приехал с Карой и Нойсом, оформили. Да уж, путь у этих южан впереди ещё долгий — не то, что мой. Воистину он тогда сказал — наши Расколы отличаются.
Я тяжело выдохнул.
Каждый камень здесь — чей-то. И каждая улица — чья-то.
И почти все они уже под холмом…
Григор, Ирма, Барут, Хорст, Тобольд, Радислав, Светлана, Дамир, Демьян, Иван-Драконоборец, Аларих — все, кто пришёл со мной или до меня. Столько имён.
Лана рядом, но и ей осталось недолго. У неё в глазах уже читается это спокойное знание, какое было у Вальнора.
Каждый прошёл свою жизнь. Долгую, полную, насыщенную до последнего дня. Никого из них я не жалею. Каждый ушёл, оставив что-то после себя — учеников, детей, работу, память.
Это то, что я больше всего хотел построить. И построил. Спокойную, хорошую жизнь, в которой всегда было место улыбкам и радости.
За моей спиной послышались лёгкие шаги.
Я узнал их через знакомый шелест домашней рубахи. Лана поднималась на балкон — жена научилась подходить ко мне так, чтобы я слышал её ровно за секунду до того, как она встанет рядом.
Внешне пантера почти не постарела. Волосы оставались тёмными, кожа гладкой, движения ровными. Только седая прядь по правой стороне головы — та самая — никуда не делась.
Изменились только глаза.
Сегодня я видел в них то, о чём мы вслух не говорили. Спокойное осознание того, что со мной происходит. Она знала, что я умираю, и знала, что сегодня. И не пыталась притвориться, будто этого нет.
Я коротко посмотрел на неё.
Пантера взяла меня за руку.
Ладонь у Ланы была тёплая — как всегда. Мы постояли так несколько секунд.
Потом я развернулся спиной к городу и пошёл за ней в комнату.
Тут уже всё было приготовлено.
У окна стояло моё старое массивное кресло — то самое, которое Стёпа подарил. Сегодня Лана поставила его так, чтобы из него, через окно, было видно Древо.
У ножек кресла на широкой овчине лежала Афина.
За последние полгода девочка истончала так, что смотреть на неё было тяжело
