Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

— Да какая разница! — рявкнули сзади. — Что ж нам так и терпеть⁈ Виселицей пугаешь? А жить вот так не страшнее виселицы⁈

— Верно! Чего думать? Пойдём, и всё!

— Я костьми лягу, — Демид рванул ворот, — но такого в своей деревне не позволю!

Толпа качнулась к дверям — и в этот момент в них вошли Георгий с Владиславом.

Купец, видимо, уже перехватил новость где-то на подходе — обрывками, вполуха, — потому что вошёл он быстрым шагом и с лицом нехорошего цвета. С порога его взгляд метнулся по залу — Мариса, Виктор, староста у стены, и Георгий побелел окончательно. Искоса взглянул на дочь, что шла следом:

— Это не дело, — сказал он тихо, и в наступившей тишине его услышали все. — Деревня хорошая. Место хорошее. Люди работают, строятся, живут. И появляется один вот этот… и всё портит, и творит что хочет, потому что уверен: ему можно. С этим надо что-то делать.

— Надо, — невозмутимо произнёс Владислав выступая вперёд.

Толстяк был хмур и сосредоточен. Он оглядел кипящий зал, и заговорил веско, по-деловому:

— Слушайте меня, люди. Да, дело непростое, девушку жалко, но никто не даст вам наказывать барона. Но есть путь, который сработает и всем будет хорошо. Пускай платит отступные. — По залу прошло недоумённое движение, но Владислав продолжал: — Мы всем миром, при свидетелях, стребуем с него виру. Большую. Очень большую — такую, чтоб у него перстни с пальцев послетали. Девочке будет такое приданое как боярыне. Такого в трёх деревнях не видали. Она на эти деньги сможет уехать, выучиться в городе, жизнь себе выстроить, любую, какую захочет. А для него потеря золота больнее любых вил, уж поверьте старому…

— Да ты что ж такое говоришь-то⁈ — ахнула Тихон.

— Деньгами⁈ — Демид аж задохнулся. — Такое и деньгами мерить⁈

— Это ж не корову у него стоптали! — крикнули сзади. — Это ж честь! Честь золотом не откупается!

Владислав пытался что-то втолковать про то, что честь честью, а жить девочке дальше на что-то надо, но его уже не слушали. Зал гудел оскорблённо, глухо. Для этих простых людей, живущих правдой и стыдом сама мысль повесить на случившееся ценник была хуже пощёчины.

И тут поднялся немолодой мужик с дальнего стола — тихий, я его почти не знал, он всегда молча ел и молча платил.

— Деньги, оно, конечно, хорошо, — сказал он негромко, и все обернулись. — Вы господа торговые, у вас всё златом мерится. Да только не всё. Вот ты Георгий. Ты человек уважаемый, важный. А ведь я видел вчера какими глазами ты глядел, когда Барон Джозеф к твоей дочке приглядывался. Вот тут, в этом самом зале. Скажи-ка нам честно: случись, не дай Свет, с твоей девочкой подобное… ты бы тоже репараций просил?

Стало очень тихо.

Георгий долго молчал. Желваки ходуном ходили у него под скулами. Потом он заговорил и голоса уже не сдерживал:

— Владислав. Ты человек рассудительный, я знаю. И всё, что ты сказал, разумно. Но я и народ понимаю. Нутром понимаю. Потому что если бы он к моей дочери вот так полез… пальцем бы её тронул! Я бы не посмотрел ни на кровь его, ни на род, ни на виру твою. Я бы его здесь и пришиб. Своими руками. Сам бы потом помер, но так бы это не осталось.

Зал выдохнул единым одобрительным гулом.

— Люди! Люди, послушайте! — Сергей наконец оторвался от стены. Голос его дрожал, но он говорил: — Порядок… есть порядок. Нужно писать барону Грегору. Жалобу. Официально, с печатью, со свидетелями — я всё оформлю, я нынче же сяду… Не будем принимать поспешных решений…

— Не будем принимать поспешных решений⁈

Голос ударил из угла — звонкий, ломкий, на грани визга.

Мариса стояла, вцепившись в столешницу, и глаза её, (здоровый и заплывший) горели на зарёванном лице злым огнём.

— Вы ЧТО⁈ — она обвела нас всех взглядом. — Бумагу⁈ С печатью⁈ Вы… вы хотите сказать, что это всё вот так и останется⁈ Он там дрыхнет сейчас! Отсыпается! А вы тут виру за меня считаете, печати ставите!.. — голос сорвался, её затрясло, слова пошли вперемешку с рыданиями, всё громче, всё бессвязнее — про то, что никому не нужна, про то, что все трусы, про то, что лучше б её собаки в овраге… — и это была уже настоящая истерика, некрасивая, захлёбывающаяся, от которой у взрослых мужиков каменели лица и опускались глаза. Молчали все. Но я видел, что это молчание как плотина, за которым скапливается бурный поток.

И тут от дверей раздался спокойный женский голос:

— И что здесь произошло?

Это была Елена.

Она вошла быстрым шагом, простоволосая, с дорожной сумкой через плечо, но по-прежнему ослепительная. — а за ней ввалились запыхавшийся Генка и прихрамывающий Ратибор с лютней за спиной. Генка, видно, нёсся всю дорогу туда и обратно: рубаха взмокла, грудь ходила ходуном.

Интересно, откуда ратибор прискакал? Я его вчера с вечера не видел.

Елена окинула зал одним цепким взглядом. Толпа, избитый на лавке, рыдающая девочка, и оценила обстановку быстрее, чем я успел бы её обрисовать.

— Я с ней поговорю, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Уведу и осмотрю. Ситуация деликатная и она не для мужских ушей. — Взгляд её прошёлся по мужикам, как холодная вода. — Макс, напои раненого тем зельем, что я оставляла для Тихона. И своё тоже можешь дать. Я потом его осмотрю, никуда он не денется. Мариса. Пойдём, милая. Пойдём со мной.

И Мариса, без споров, пошла за Еленой опустив плечи. Она всхлипывала, спотыкаясь, но пошла: Елена не тянула её, не обнимала, просто шла рядом, чуть впереди, открывая дорогу, и говорила что-то тихое, слышное только им двоим. Дверь задней комнаты закрылась за ними.

Мужики молча проводили их взглядами.

Секунду висела тишина.

— Ну, — сказал Демид. — Лекарка при деле, вот пускай свои женские дела и обсуждают. А мы, мужики… — он обвёл толпу взглядом, — а мы, пока суд да дело, сходим-ка к барону. Потолкуем.

— А жалоба Грегору… — начал было Сергей, но его голос потонул в шуме.

— И правда, чего ждать-то⁈ Грегор твой когда ещё приедет!

— А если этот нынче тихонько соберётся да