Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов
У заставы наше цветастое шествие вызвало фурор. Караульные вытянули шеи, перешептываясь.
— Гля, донцы телегу захватили! — крикнул кто-то.
— Ту самую, винную!
Вышедший навстречу Потапенко, оценив состав делегации и мое кислое лицо, сам нахмурился. Из-за походного стола настороженно привстал Толстой. Возле рабочего навеса Иван дернул рычаги, заглушая мотор.
Спрыгнув на землю, Сычев подошел к Потапенко и что-то сообщил.
Лагерь быстро возвращался к рутине: Иван полез под капот щупать ремни.
Пока у ворот еще стихали смешки, я жестом позвал Потапенко с Толстым под навес.
В кои-то веки железо работало как часы, зато пресловутый человеческий фактор едва не отправил нас на тот свет. Нужно придумать нашей жестянке «свое» лицо.
— Значит так, господа, — я обвел собрание взглядом. — Подорожную с седла не прочтешь. Пароль сквозь грохот машин не докричишься. Опознавать нас должны издали. Причем так, чтобы для француза мы остались обычной грязной фурой.
Потапенко задумчиво потер подбородок:
— Выходит, нужна особая примета для всех застав. И желательно не броская. Яркий флажок не подойдет.
Выудив кусок мела, я чиркнул по парусине две жирные диагонали.
— Сделаем косые боковые напуски. Сзади пустим широкий разрез с раздвоенным краем. Знающий человек срисует рваный контур на ветру.
В итоге отправили депеши по заставам. Серо-бурая фура, два косых напуска, рваный задник, скрытый флажок из-под борта. При появлении окликать. Вот такая выстраданная инструкция.
Как потом оказалось, Сычев был подчирненным Потапенко, поэтому, раз уж мы «познакомились», он все чаще появлялся вместе с Потапенко.
Хорунжий выделил нам персонального провожатого.
— Фролку забирайте, — кивнул он на парня, что взял с собой.
Парень аж поперхнулся:
— Это чего ради?
— А того. Ты уже обделался при виде бесовской кареты, другим станичникам доходчивее объяснишь, что к чему.
— Никак нет, господин хорунжий, я просто ее изучал! — побагровел казак.
— Вот и продолжишь изучать.
Фрол нехотя выпятил грудь, кажется, все же персональное поручение льстило его самолюбию.
Шорник пришил тент. Парусина удачно скрыла металлический блеск кожухов. Косые складки ломали силуэт, а задний клапан угрожающе хлопал на ветру. Иван десяток раз дернул вымпел — механизм работал. Потапенко погнал гонцов с ориентировками на ближайшие посты.
Заложив финальный круг вокруг нашей колесницы, Фрол выдал совершенно серьезно:
— Ну, теперь вроде наша, христианская. Жуткая, правда, спасу нет. Зато своя.
Я удовлетворенно покрутил в руках трость. Маскировка вышла корявой, зато теперь эта пыхтящая спиртом железяка приобрела уставную физиономию.
Ближе к вечеру у нашего навеса нарисовался Сычев.
— Яков Петрович к костру кличет, — доложил хорунжий. — Вас, Федора Иваныча и механика. Меня, стало быть, тоже прихватить велел.
— Какой еще Яков Петрович?
Сычев искренне удивился моему невежеству:
— Кульнев же.
Я не сразу понял кто это. Но потом на задворках память фсплыли обрывочные знания. Кульнев. Гусары. Легенда авангарда. И смерть. Ядро на старте Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года, где-то здесь неподалеку. Знать о чужой смерти — штука дрянная, а помнить его вот так, обрывками без точной даты — и вовсе пытка. Это я еще со времен декабристов помню. Никогда не забуду эмоции при общении с Пестелем и остальными его будущими соратниками.
— Чего ему надобно? — подобрался Федор Иванович, который услышал про «приглашение».
— Видать слух дошел. Сперва хохотал, потом велел авторов доставить. Сказал, железяку и поутру оглядеть успеет, а на людей лучше при свете огня смотреть.
Я пожал плечами и направился за провожатым вместе с Ваней и Толстым, Фрол пристроился хвостиком. Штабного снобизма у костра не наблюдалось. Кульнев сидел на бревне в расстегнутой шинели, вперемешку с гусарами и казаками, гревшими руки над углями. Выглядел он колоритно, подвижный, с лихими бакенбардами. Взгляд у него был цепкий и насмешливый.
— А, пожаловали кудесники! — гаркнул он. — Это который из вас телегу винцом спаивает?
— Григорий Пантелеевич, — отрекомендовал меня хорунжий. — При нем Федор Иванович и механик Иван. Водитель.
— Водитель? Лихо звучит. Кучер при моторе, значит. Присаживайтесь ближе к огню.
Мы с Толстым пристроились на чурбанах. Иван же встал поодаль, грамотно перекрывая сектор обзора на проход между возами. Кульнев срисовал маневр.
— Твой орлик и на привале караул тащит?
— Издержки мастерства, — хмыкнул я.
— Полезные издержки.
Сычев в красках расписал наши дневные приключения. Засада в пыли, вскинутые пики, дегустация овса. Гусары посмеялись на моменте с пайком, а Фрол, сидевший во втором ряду, обиженно вскинулся:
— Да не мой то овес был, ваше превосходительство!
— А ты чем занят был?
— Обстановку изучал.
— Из канавы?
Вокруг заржали пуще прежнего. Казак побагровел, но огрызнулся:
— Канава сама под ноги подвернулась!
Кульнев расхохотался от души.
— Фрол, ты теперь при механизме главный знаток. Знаешь, что машина овса не любит, лошадей стращает, но людей пока не жрет.
— Пока не жрет, — мрачно уточнил парень.
— И то хлеб. Осторожность, братец, на войне полезна.
Гусары добродушно заулыбались. Кульнев виртуозно перевел байку в шутку, сохранив парню лицо. Я поймал себя на том, что разглядываю легендарного генерала.
Живой мужик в перепачканных сапогах, ломающий хлеб на куски для тянущихся к котелку солдат.
— Просвети-ка, Григорий Пантелеевич, — отсмеявшись, Кульнев уставился на меня. — Где твоя карета не пригодна?
— В раскисшей глине, — честно ответил я. — На лесных проселках без места для маневра. В топких низинах. Там, где кобыла по бровке проскочит, мы брюхом сядем.
— Годится. А лошади где фору даст?
— По сушняку. Послание перебросить, лекаря домчать. Если запасных коней нет, а маршрут заранее известен.
Придвинув котелок, Кульнев зачерпнул варево деревянной ложкой и скривился.
— Учись, Фрол. У господина Саламандры телега вином питается, а нас опять потчуют крупой, которой впору из ружей стрелять.
— Ваше превосходительство, — вздохнул усатый гусар, — вчерашняя каша хоть на дробь годилась. А эта уже сама в землю закопаться норовит.
Генерал молча протянул ему ложку.
— Жуй давай. Кто харч критикует, тому двойная порция.
Под усмешки солдат я невольно оглядывал окружающих. Сюрреализм, просто костер, где герой будущей войны жрет ту же дрянь, что и рядовые.
— Раненого утянет? — снова переключился на меня Кульнев.
— Одного.
