Два барона - Василий Павлович Щепетнёв
Видно, и здесь господин Аверченко был за главного.
Он единственный из четверки поклонился, сделал шаг вперед, отделившись от группы, раскрыл адресную папку и начал читать:
— Ваше превосходительство! Позвольте от имени…
Тут другой литератор, высокий усач в отличном костюме, вдруг вытащил откуда-то пистолет, небольшой, почти дамский, и начал поднимать его в сторону Врангеля. Слащев даже подосадовал — неужели нет более важной цели, — и попытался перехватить руку долговязого, но какое, до писателя было целых четыре шага.
Но тут сверкнул металл, и кисть с зажатым в ней пистолетом, упала на пол. Это турок взмахнул сабелькой, да так быстро, что никто и глазом моргуть не успел.
Кровь из обрубка хлестала струёй тонкой, но мощной, заливая стены и пол. Долговязый литератор побледнел, здоровой рукой обхватил покалеченную, но пока стоял на ногах.
Турок, почему-то уже без сабли, подскочил к писателю и ловким движением в три оборота обвязал культяпку шёлковым шнуром, выдернутым из собственного мундира, останавливая кровотечение. Потом поднял отрубленную кисть, и, сделав из платка узелок, спрятал в него.
— Прощайте, господа, — сказал турок, ни к кому не обращаясь. — Мы пожалуй, пойдём. Вы уж без нас как-нибудь, — он, поддерживая раненого за здоровую руку, повёл того прочь.
— Погодите, — запоздало воскликнул Шатилов, — вы куда? Нам нужно его допросить!
— Допросите лучше адъютанта его превосходительства, — сказал полковник Кемаль, и вывел долговязого из кабинета.
— Адъютанта? А где Хрунов?
Хрунова нигде не было. Доложив о приходе литераторов, он удалился, и теперь ищи его, свищи…
— Вот так мы и живём, господа литераторы, — сказал Врангель. Достал из шкафа бутылку коньяка и шесть бокалов.
— Яков Александрович, не пособите?
Слащев пособил. Разлил ровненько, бутылка на шестерых — офицерская норма.
— За победу, господа, — сказал барон. — За нашу победу!
Эпилог
— Пей! — Селифан протянул ему стакан с прозрачной жидкостью.
С Селифаном они сошлись быстро, быстро же перешли на «ты», и теперь проводили время в малозначащих, но занимательных беседах на тему «кто где бывал и что видел», причём говорил в основном Селифан, а он слушал враньё и восхищался — есть же в народе таланты! Конечно, враньё, потому что Селифан рассказывал и о том, что спасал Пушкина, и о встрече с д’Артаньяном, и даже о путешествии в Орду, где выбирали преемника хана Чингиса. Но он руководствовался золотым правилом литератора: не любо — не слушай, а врать не мешай!
И не мешал.
— Что это такое? — спросил он, не торопясь пить. Как-то не тянуло. Уйти в запой — потерять плавание, которое, быть может, на его долю никогда и не выпадет более. Бригантина «Бегущая по волнам» шла по Средиземному морю, где и он когда-то ходил, но впереди ждала Атлантика, где он никогда не был. И сейчас он был не матросом, сейчас он был… собственно, он и не понял до сих пор, кем он был сейчас. Почетным пленником? Почетным гостем?
— Нет, Александр Степанович, это не граппа, не водка, не шнапс. Это морская вода. Но не обычная, а глубинная.
— Что значит — глубинная?
— Взята со дна Тускароры, с глубины пяти миль. Там знаешь, какое давление? Там такое давление, что вода обыкновенная становится живой водой! Те самые легендарные капли «Выпьюс-окрепнус» Иеронима Макропулоса. Пей, Александр, пей. Я вот уже двести лет пью, и доволен — как кот перед сметаной.
Делать нечего, нужно выпить, иначе не услышать новую сказку.
Он понюхал воду в стакане. Чуть-чуть пахнуло йодом, а так — вода как вода. Чего он только не пил за сорок лет, авось, и здесь не промахнется.
Выпил.
Обыкновенная морская вода.
Он поставил стакан на столик, оглянулся.
«Бегущая по волнам» была бригантиной непростой, по отделке — яхта, игрушка богачей. Но в трюмах перевозили настоящие грузы, и грузы ценные: пряности, кофе, табак, шёлк, чёрное дерево, красное дерево, железное дерево, сандал, а то и вовсе фарфор или стекло, и потому легкий запах сопровождал её, запах далёких и прекрасных стран.
— Знаешь, Селифан, — сказал он глядя на руку, которой только что держал стакан, — последние дни, вернее, последние ночи, мне снится странный сон: будто я хочу кого-то убить, застрелить из пистолета, вернее, не хочу, желания нет, тело двигается без моего участия, словно я — механическая кукла, автомат. И только я собираюсь выстрелить, как — раз! И кто-то руку мне отрубил. На этом сон прерывается, я просыпаюсь, вижу — и рука не месте, и я здесь. Но как я попал на «Бегущую по волнам» — совершенно не помню. Неужели я болен? Или это все сон?
— Сон по-гречески гипноз, — сказал Селифан.
— Ты хочешь сказать, что я под гипнозом? Что всё это — он показал рукой вокруг — лишь внушение? А на самом деле я в Феодосии, в тифозном бреду? Или зачарован гипностистом?
— Ты, Александр Степанович, человек взрослый, человек бывалый, потому скрывать правду я не стану, — ответил Селифан. — Сейчас-то ты как раз не под гипнозом. А вот в Крым приехал загипнотизированным. С задачей убить Врангеля. Задачу эту заложили глубоко, ты о ней ничего не знал до той минуты, пока не увидел барона. А как увидел — так и попытался застрелить.
— Попытался? Но не застрелил?
— И застрелил бы, да Мустафа отрубил тебе руку. Это он запросто — что-нибудь отрубить.
— Не складывается! Вот она, рука, на месте, — он помахал рукой перед носом Селифана. Ври, да знай меру, враньё должно быть складным и непротиворечивым.
— На месте, потому что пришили обратно. Наука, она много чего достигла, а достигнет ещё большего.
— Да? — он с сомнением посмотрел на свою руку. На секунду показалось, будто он видит шрам между предплечьем и кистью, но — только показалось. — Хорошо, пусть. Фантастическое допущение. Но кто же тот гипнотист, что меня заколдовал?
— А ты ещё что-нибудь видишь — во снах? — вопросом на вопрос ответил Селифан.
— Ничего особенного. Разве…
— Разве… — доброжелательно продолжил Селифан.
— Сон городничего, раза три уже видел. Или четыре? Пять? Две крысы неестественной величины у моей постели. Пришли, понюхали, и ушли.
— Значит, крысы, — вздохнул
