Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
Меж тем ледяной островок наш трещал под весом стольких людей. В любой момент он мог расколоться.
— Пелагея! — позвал кто-то сверху.
Я задрала голову и увидела Вяземского, высунувшегося из окна.
— Пелагея, уходите! Мы тут закончим сами! Всех отвезём на санях!
— Хорошо! — я едва удержала слёзы. — Ещё одного только!
Он кивнул и исчез в глубине вагона.
Четвёртый малыш оказался на островке. Вернулся Демьян, я быстро объяснила ему ситуацию, что надо довезти детей и вернуться за мной и Савелием. Рыбак отчалил.
— Савелий, спускайся!
— Слушаюсь! — отозвался обходчик и сам схватился за верёвку.
Пока детей всё ещё вытаскивали через пролом сбоку, наша спасательная миссия подходила к концу.
Слава богу…
Через минуту Савелий очутился передо мной.
— Ну, что, сударыня? Годно я управился? — расплылся в довольной улыбке Игнатов.
— Ещё как. Выше всяких похвал, — искренне ответила я.
И вдруг мой взгляд упал на бушлат обходчика.
На нём не хватало пуговицы. Одной пуговицы. Всего одной…
— А вон и Демьян уже ворочается! — обрадовался Игнатов.
Сердце моё пропустило несколько ударов. Я больше не могла никуда смотреть, кроме как на верхнюю одежду Игнатова.
— Ой, ей!.. — он внезапно покачнулся.
Я вовремя схватила его за рукав бушлата. Лёд под нашими ногами разъезжался в стороны.
— Демьян! — заорал Савелий.
Мы вдвоём вжались в ледяную глыбу, которая всё ещё надёжно облепляла опору моста. К нашим ногам брызнула вода.
— Демьян! — заголосила и я изо всех сил. — Скорее!!!
Рыбак принялся грести с удвоенной силой. Эти секунды, боюсь, мне не забыть никогда: ледяная нога хлестала, заливая обувь, одежду, ноги уже не держались.
— Демьян!!! — завопили мы с обходчиком в унисон.
Лодка причалила, и мы чуть ли не в последний момент рухнули в неё плашмя. Ветхое судно едва не перевернулось, но как-то удержалось на поверхности.
— Греби! Греби! — взвыл Савелий и стал меня поднимать. — Ну?! Живы, Пелагея Константиновна?! Не убились?!
Я подняла к него глаза. Холод пробрал до костей, я почти не чувствовала собственных ног. Платье намокло до колен, но мы плыли… плыли в лодке. Мы были спасены.
— Всё… хорошо… — с трудом проговорила я. Зубы стучали, а пульс колотился бешено. Тем не менее, сознание моё тотчас сфокусировалось на другом. — У тебя… п..пуговица… потерялась…
— Чегось? — не понял Савелий.
— П..пугавица… на бушлате… Наверное, оторвалась, пока лазал…
— А-а, пуговица! — усмехнулся он. — Так уже ж давно! Всё никак не пришью новую! Забываю! С месяц как посеял, чёрт его знает, где…
С месяц…
Я не хотела верить в такие случайности. Да и не могла. Потому что месяц — ровно тот срок, когда мы с Вяземским тщетно искали хоть какие-то зацепки после гибели моего отца.
— Вон и берег ужо! — сообщил Игнатов, не обращая внимания на моё побелевшее лицо.
Мы выбрались снова на лёд, а оттуда пошли проторенной тропой к берегу. Ладно… Пуговица могла пока подождать… Как минимум, это стоило обсудить с Гавриилом Модестовичем.
Первым же делом я бросилась его разыскивать среди толпы людей.
— Где инспектор? — спросила у первого же попавшегося крестьянина.
— Да в вагоне он ещё! — мужик махнул в сторону. —Вон, последних на сани грузит!
Я не успела обернуться, когда раздался жуткий треск. Что-то ломалось и крошилось с безумным звуком.
Мостовая опора… Она не выдержала…
Вагон накренился — это последнее, что я успела завидеть, когда оглянулась через плечо. Будто в замедленной съемке гигантский деревянный ящик полетел прямо в реку.
— Гавриил! Нет!!! — вырвалось у меня.
Но едва ли этот крик мог остановить тонны скрежещущего металла и рассыпающегося в щепки дерева.
Глава 47.
Я смотрела на картину тотального ужаса. И не могла оторвать взор. Видела собственными глазами, как разрывает ограждение на мосту, словно тонкие волоски, как подгибается опора, как крошится лёд, как падает плашмя, мгновенно превращаясь в бесформенную груду, прицепной вагон. Снежная рябь залепляла глаза, но я всё глядела и глядела. Не кричала, не плакала. Слёзы замёрзли в глазах. Как и моя душа.
— Гавриил… — произнесла одними губами.
Где-то в фоновом режиме проносились другие голоса и звуки: кажется, очевидцы сего страшного зрелища выражали собственные эмоции, а спустя несколько минут прибыли и сани с последними спасёнными детьми. Вот только Гавриила Модестовича Вяземского там, конечно, не было.
— Господи, спаси и сохрани… — Савелий, стоявший рядом, стянул шапку и перекрестился, глядя туда же, куда и я.
Его примеру последовали и некоторые другие мужики. Я озиралась по сторонам, и мне хотелось закричать, схватить кого-нибудь за шкирку и заорать в лицо: «Не смейте! Не смейте! Не бывать такому!!!». Увы, очевидное отринуть было невозможно. Все видели, как это случилось. Все поняли, что у оставшихся внутри вагона шансов не было никаких.
Гавриил…
Колени мои подкосились. Лишь усилием воли я заставила себя стоять. Если упаду, сама уже не встану.
— Глядите! — раздалось где-то рядом.
Звонкий голосок Прошки прозвучал словно колокольчик на праздновании Пасхи — в этом голосе звенела жизнь… и надежда.
— Глядите! Глядите! — подхватили тотчас остальные.
Я не понимала, что они говорят и о чём, но уставилась туда, куда указывал палец маленького станционного посыльного. И как только заметила какую-то едва заметную тень в потёмках, ноги мои бросились бегом сами собой, обрели собственную волю и наполнились такой силой и прытью, какой я ни за что не потребовала от них.
А теперь бежала стремглав. Нет, даже не бежала… Летела! Не чувствуя усталости, топкого снега, промозглого льда, что уже покрыл коркой ткань платья. Лёгкие жгло от бешенного ритма дыхания, а слёзы всё-таки сорвались с ресниц.
— Гавриил!!!
Я примчала и без раздумий бросилась на шею инспектору. Он мгновенно заключил меня в объятья. Мы обнялись так крепко, что теперь я едва могла дышать, потому что не верила, не верила в такое счастье, в такое невозможное спасение.
— Гавриил…
— Пелагея…
— Вы… Вы…
— Я в порядке, в порядке…
— Вы… Вы… Вы могли погибнуть… — я зарыдала от радости и горя, от стольких чувств, что вспороли мою душу и вызволили самоё секретное,
