Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
— О, конечно, — спохватился инспектор. — Я просто… немного задумался…
— И сейчас самое время подумать прицельно — что с этим делать. В это самом бушлате сегодня был Савелий.
— Савелий Игнатов? — переспросил Вяземский. — Обходчик?
— Именно.
Гавриил Модестович на некоторое время замолчал, потом проговорил:
— Если вспомнить, что говорил Прошка о росте подозреваемого…
— Савелий идеально походит, — закончила я его мысль.
— Но одной оторванной пуговицы недостаточно. Он мог её посеять недавно или же намного раньше трагедии…
— Нет, — отрезала я. — Игнатов сам мне признался, что пуговица отсутствует примерно месяц. Случись это давно, ему бы наверняка кто-то сделал выговор. К тому же сейчас, когда я пытаюсь припомнить его в последнее время, он как будто бы специально не надевал бушлат. Один раз на это обратил внимание даже Климент Борисович. И лишь сегодня Савелий появился в бушлате.
— Наверное, боялся, что его отчитают за ненадлежащий вид казённой формы. Но почему же сразу не исправил огрех?
— Кто его знает… — протянула я. — Но была и другая подозрительная ситуация с Игнатовым.
— Какая же? — заинтересовался Гавриил Модестович и снова подвинулся ближе.
Я постаралась не придавать этому никакого значения и сразу же выкинула из головы.
— Как-то раз я застала его в булочной. Он закупал много всяких недешёвых продуктов.
— Что же в этом подозрительного?
— Ничего, если бы имелось какое-то событие — праздник или выходной. Но был обычный будний день, да и, по словам самого же Савелия, он ничего не праздновал. Притом расплачивался целковыми, а зарплата меж тем только намечалась. Предыдущая была уже давно. Конечно, он мог скопить… Но поймите, это случилось буквально через пару дней после похорон моего отца, — я уставилась на инспектора с вопросом и мольбой, но в то же время пытаясь убедить его в своих догадках.
Почему-то мне казалось, сейчас Вяземский внезапно откажется воспринимать меня всерьёз. Наверное, потому что сегодня я так позорно сглупила…
— И впрямь подозрительные совпадения, — спокойно заключил Гавриил Модестович. — Знаете что, Пелагея… Константиновна, — он чуть запнулся, когда добавлял отчество, — завтра же мы отправимся к Савелию Игнатову и проведём допрос по всей форме.
— Уверена, он станет всё отрицать…
— Не беспокойтесь, — прервал меня инспектор. — Даже если попробует держать оборону, долго не протянет. Люди, на которых лежит тяжкий грех, невольно желают покаяться, облегчить душу. А если их вдобавок припугнуть не только Божьим судом, но и вполне реальным, обычно сдаются быстро.
Я кивнула и потупила взгляд:
— Надеюсь, вы понимаете в таких вещах много лучше моего.
— В таких — может быть, — протянул Вяземский неопределённо. — Но некоторые другие вещи так и остаются для меня загадкой.
— Сомневаюсь, что таковые имеются, — выдохнула я, не поворачивая лица.
— Не сомневайтесь, Пелагея Константиновна. Истину вам говорю, как на духу. И хотел бы кое-что прояснить, помимо нашего следствия. Возможно, вы сумеете дать мне ответ, касаемый одного происшествия сегодня…
— Ах, оставьте, — обрубила я, поняв, куда он клонит. — Нет никакой нужды поминать это. И, будьте любезны, Гавриил Модестович, впредь не заводить о том разговор. Сделайте одолжение — вообразите, что ничего не было, забудьте и больше не касайтесь этой темы.
— Хорошо, — после некоторого молчания ответил Вяземский. — Как пожелаете, Пелагея Константиновна. Сего вопроса я боле не коснусь. Это я вам обещать могу. Однако не могу пообещать, что забуду.
— Как вам будет угодно, Гавриил Модестович. И благодарю вас, — сухим официальным тоном заключила я.
Остаток дороги до моего дома мы проехали в полном молчании.
Глава 49.
Следующим же днём князь вновь появился у порога моего дома, как мы и условились. И я исключительно полагалась на то, что любые договорённости с Вяземским имеют одинаковую неоспоримую силу, независимо от того, относятся они к деловой сфере или к личной. Лишь на это мне и оставалось уповать, так уже всецело понимала, что вчера повела себя ужасно — мне нет ни прощения, ни оправдания.
Из-за того половину ночи не спала. Матушка даже прибежала ко мне в комнату и разбудила, когда, как выяснилось впоследствии, я начала кричать сквозь сон. Мне удалось всё свалить на вечернее происшествие. Мол, снова услышала крики детей. Евдокия Ивановна долго качала головой и обнимала меня. Конечно, она была страшно напугана, ещё больше моего, что я вообще ввязалась в этот ужас. И, конечно, даже представить не могла, что на самом деле во сне я слышу вовсе не крики детей, а дорогой моему сердцу бархатный баритон, который с вежливой улыбкой сообщает мне:
— Всё в порядке, Пелагея Константиновна. Нам просто не по пути, вы же понимаете...
А я смотрю на губы, которые произносят всё это — губы, которые я минуту назад целовала, и вдруг начинаю кричать, что есть сил: «Нет! Нет! Так нельзя! НЕТ!!!». Хотя уж я-то понимаю...
Да, понимаю: нам с Гавриилом Модестовичем действительно не пути. Пусть он никогда в реальности не говорил этих слов, но они настолько же очевидны, как факт того, что солнце восходит на востоке, а клонится к закату на западе. Все это знают — какой смысл каждый раз это повторять?
Точно также не имеет смысла повторять, что мы с князем друг другу — не пара. Он состоятельный человек, имеющий вес в обществе. И он не какой-нибудь захолустный тульский князёк. Гавриил Модестович родом из Петербурга, он столичный дворянин на государственной службе. А я мало того, что без отца и без титула, вдобавок ещё и без особых средств, приданого, статуса... Иными словами — у меня нет НИ-ЧЕ-ГО!
Рядом со мной даже дочка Лебедева и та смотрелась бы куда выигрышней. Иван Фомич уж никаких богатств за единственную родную кровь не пожалел бы — это точно. К тому же Варвара Лебедева была куда краше меня, и это тоже, увы, неоспоримо.
Встав утром с постели, я добрела до зеркала и долго-долго смотрела сама на себя. Ни в прошлой жизни, ни в этой бог не наградил меня особой внешней привлекательностью. Иными словами: я не выиграла ни в генетическую лотерею, ни в любую другую. А потому обязана была смотреть на вещи трезво: даже если я симпатична Вяземскому,
