Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
— Я жив, Пелагея. Жив… Сумел выпрыгнуть в последний момент.
— Вы могли погибнуть! — упрямо воскликнула я, окончательно перестав сдерживать слёзы.
— Неужто вы так напугались?.. — в его голосе прозвучало что-то ироничное.
А я так рассердилась, что захотелось ударить Вяземского, да покрепче.
— А вы как будто не напугались!
Наши взгляды встретились. Гавриил Модестович улыбался.
— Напугался. Очень, — сказал он, не отрывая взгляда. — Но не за себя. Я боялся за детей…
— Дети целы… Всех успели увезти…
— Я знаю. Но ещё больше я боялся никогда больше не увидеть вас, Пелагея.
— Замолчите, — я схватила его за ворот пальто встряхнула.
— Но я должен вам сказать. Должен был ещё раньше…
— Замолчите же!
Я притянула Гавриила Модестовича к себе и, не отдавая отчёта в том, что делаю, подалась ему навстречу. Через секунду губы инспектора сковали мои губы. Лишь тогда в сердце наконец наступил покой, а остатки паники испарились, гонимые счастьем.
Мы целовались среди ревущей пурги, прямо на раскуроченных железнодорожных путях, на холоде и ветре. Но нам было всё равно. Потому что этот поцелуй был необходим нам как воздух.
И всё же вернуться в реальность пришлось. Я отступила первой, осознав, что нас могут увидеть. К нам уже бежали люди. Возможно, кто-то успел заметить, что случилось между мной и князем. В любом случае я постаралась сохранить хоть какое-то лицо. Отстранилась от Гавриила Модестовича и хотела отойти, но он задержал мою руку.
В тот момент из темноты выступили качающиеся фонари, а за ними стали различимы взволнованные лица. Первым я различила лицо начальника станции.
— Что тут случилось?! — выпалил Климент Борисович, поседевший, кажется, вторично. — Господин инспектор! Пелагея Константиновна! Почему вы?!.. Почему не доложили мне?!..
Позади Толбузина-старшего находился его еле держащийся на ногах сынок. Возможно, Фёдор так вымотался, когда разыскивал отца и вместе с ними мчал к месту трагедии. А может, причина его состояния крылась в той драгоценной бутыли, которую Фёдор прихватил из ресторана. Сейчас это уже не имело никакого значения.
— Я требую объяснений! — неистовствовал Климент Борисович. — По какому праву вы самовольничали без моего ведома?!
Я хотела ответить, но Гавриил Модестович вдруг оттеснил меня и вышел вперёд, отгораживая от Толбузиных:
— Если вам угодно начать разбирательство — пожалуйста, — ледяным тоном отчеканил князь. — Любые вопросы вы можете решить со мной, Климент Борисович. Однако знайте, что я также намерен послать рапорт в Петербург с подробным отчётом о происшествии, а также с моими личными отметками о доблести и исключительной профессиональной инициативе Пелагеи Константиновны Васильевой. Не забуду упомянуть о том, что ваша некомпетентность, Климент Борисович, вероятно, возымела последствия и в текущей катастрофе. Свои выводы я сделаю позже, но будьте покойны, снисходительности от меня вам не сыскать.
— Да как вы смеете?! — взвился начальник. — Вы ведь сами укрыли от меня такое кошмарное событие, а ещё смеете в чём-то обвинять?!
— В мои полномочия не входит оповещение вас о моих действиях. Не забывайте, что я провожу проверку и докладываюсь только непосредственному начальству.
— Да, но Пелагея… — растерялся Толбузин. — Пелагея Константиновна не имела никакого права вмешиваться!
— Ежели бы Пелагея Константиновна не вмешалась, сорок несчастных сирот и две воспитательницы могли бы попрощаться с жизнью. Однако все они спасены. И вместо того, чтобы устраивать здесь скандал, лучше озаботьтесь о том, чтобы всех детей и взрослых разместили по домам и снабдили всем необходимым.
— Да и ремонт на путях необходимо организовать немедленно, — вставила я. — Надеюсь, прежде чем пускаться в обвинения, вы озаботились о том, чтобы все текущие по расписанию составы направить на обходной путь, Климент Борисович?
— Я… — произнёс начальник и запнулся. — Я уже отдал такой приказ. Разумеется, — тут он дёрнул сына за рукав: — Чего стоишь?! Мигом лети на станцию, пусть телеграфируют по всем каналам!
— Хорошо-хорошо, — закивал Фёдор. Его растерянное лицо тут же скрылось во тьме.
Климент Борисович снова повернулся к нам. Он постарался выровнять осанку и заговорил значительно мягче:
— Возможно, моя резкость была чрезмерной, Гавриил Модестович. Вижу, вам пришлось нелегко, — он оглядел внешний вид Вяземского, по которому легко было сделать вывод, что инспектор тут явно не развлекался. — Приношу свои извинения, князь. Но поймите же меня, на мне высокая ответственность. Я ратую за своё дело…
— Недолго вам осталось ратовать, — безразлично бросил Вяземский.
— Простите… Как это понимать?.. — вытянулся по струнке Толбузин.
— Понимайте, как знаете, — ответил Гавриил Модестович и потянул меня прочь. — Идёмте, Пелагея. Нам обоим нужно согреться как можно скорее.
— Да, но дети… — сопротивлялась я.
— Климент Борисович о них позаботится. Верно говорю, Климент Борисович?
— Не извольте сомневаться, господин инспектор, — покорно сник начальник станции.
Мы с князем прошли мимо него. Вскоре нашли свободные сани и смогли наконец отправиться в город.
Глава 48.
Признаться, на меня напало какое-то жуткое смущение… Вроде ничего вопиющего не случилось, а состояние было такое, словно согрешила самым страшным грехом.
Ну, зачем я полезла к Гавриилу Модестовичу с поцелуем? Зачем?..
Он, конечно, не сопротивлялся, да и вообще, похоже, был не против. И всё же… Первым был именно мой порыв. Я совсем потеряла голову от эмоций, перестала контролировать свои действия. А в итоге с головой выдала себя, чего делать ни в коем случае нельзя. Никогда. Это просто непозволительно — открываться мужчине, показывать ему свои чувства. Потому что такое поведение может легко обернуться боком — мне ли не знать…
Рука Вяземского аккуратно легла на спинку кресла за моей спиной, а затем осторожно опустилась на плечо.
Я вздрогнула и быстро отсела, тут же отвернулась в противоположную сторону от инспектора. Убрал он руку не сразу.
— Вы, должно быть, замёрзли, Пелагея?.. — начал он.
Но я перебила:
— Всё в порядке. Сейчас согреюсь.
Рука наконец вернулась в нормальное положение подле хозяина и подальше от меня.
— Вы всё ещё взволнованы?
— Да, но уже по другому поводу, — отчеканила я, давая себе твёрдую установку больше никогда и ни при каких обстоятельствах не позволять себе вольностей. — Кажется, я нашла тот самый бушлат.
— Бушлат?..
Я повернулась к Вяземскому и просверлила его строгим взглядом:
