В тени Великого князя - Никифор Гойда
— Я теперь всё делаю, как в лазарете. Не бегу — распределяю. Не лечу всех — вытягиваю тех, кто вытащит других.
— И правильно.
Я кивнул. Завтра снова бой. Но не бойня. Работа. Пошаговое уничтожение врага, не давая себе погибнуть. Именно так побеждают меньшинством.
Глава 37
Утро началось с пепла. Окуренные щиты валялись у линии укреплений, стрелы торчали из земли, как чёрная стерня. Земля была тёплой, влажной — не от дождя, а от крови. Туман тянулся по низинам, над лагерем клубился дым. Воины молча приводили себя в порядок: сматывали перевязи, затачивали ножи, возвращались на позиции. Глаза у всех были одинаковые — тёмные, опустошённые, решительные.
Я прошёл мимо костров, где ещё не варили пищу, а только кипятили воду. Тимур был там же, бинты сушились на верёвке. Артемий варил кору дуба, шепча себе под нос. Хреся ходила вдоль лежащих — кого щупала, кого трясла за плечо.
— Если дышит — значит, жив. Если жив — будет работать, — буркнула она, поднимая на меня взгляд.
Микулин собрал старших у карты, промолвил коротко:
— Сегодня они будут пробовать иначе. Не в лобовую — а шире. Будут давить фланги. Мы выстоим. Главное — не рвать линию.
Звук бубнов мы услышали первым. Потом — лязг. Враг шёл неспешно, тяжело. По равнине, раздуваясь вширь, как пролившаяся река.
Разведка донесла — у Ахмата осталось менее восьми тысяч: около пятисот погибших и почти тысяча раненых за вчерашний день. Мы тоже понесли потери, но убитых было не более сотни, ранений — немного больше.
Микулин молча кивнул. Все знали — начинается второй день боя. И он не будет легче первого.
До полудня мы держались. Укрепления ещё стояли, пехота — плотно, стрелы — в достатке. Но враг двигался иначе. Ахмат не бросал людей на смерть, как вчера. Он щупал. Он прощупывал края, делал отвлекающие манёвры, затем внезапные броски. Его цель была ясна: вымотать, растянуть, заставить паниковать.
Ахмат внезапно бросил силы на левый фланг. Всё произошло в считаные мгновения. Противник словно развернулся в один миг: кавалерия ударила косо по краю строя, за ней пошла волна пехоты. Наша левая часть дрогнула. Несколько бойцов отлетели назад, щиты трещали, копья ломались.
В первый момент казалось, что фланг прорвут. Воины пятятся, кричат, спотыкаются. Линия изгибается, будто ломается под натиском. Соотношение на этом участке было на одного нашего трое противников. Я видел, как некоторые бросали оружие, кто-то истекал кровью, а кто-то падал, не успев даже взмахнуть мечом. Раны были страшные — рассечённые лица, грудные клетки пробиты насквозь, крики, стоны.
Многие из наших пали там, на этой промокшей от крови полосе земли. Мы начали нести потери, ощутимо терять позиции. Враги давили нагло и цепко. Фланг захромал, и вот-вот готов был рухнуть, как выщербленный зуб в челюсти линии обороны. Чаша весов начала склоняться не в нашу сторону.
Я увидел, как Артемий метнулся туда, отбросив котелок с отваром. За ним — трое моих учеников. Один с дрожащими руками, другой с топором, третий — вообще без оружия. Тимур скомандовал десятку резервных щитоносцев, и они вбежали в просевший участок, упираясь плечами в спины отступающих. Кто-то из раненых встал на ноги, схватил копьё и шагнул вперёд — не от силы, а от отчаяния.
Враг уже был в десяти шагах. Ещё немного — и начнётся бой внутри нашей линии.
И тут донёсся рёв. Не боевой — народный. Тяжёлый, многоголосый, перекатывающийся, как барабан по горной дороге. С юго-запада шла колонна. Нет, не строй. Море людей.
Передовые ряды были в кольчугах, за ними — люди в обычной одежде, с палками, косами, топорами. Стяги были разные: чёрно-зелёный, красный, синий с серебром. Они несли знамёна Пскова, Москвы, Крапивны и Новгорода.
— Ополчение! — закричал кто-то. — Городские идут!
— Вместе! — крикнул десятник впереди. — За Русь, за землю, за честь!
Удар их был как волна. Не строевой — живой. Неровный, но яростный. Враги не ожидали. Оружие у пришедших было разное, но руки — решительные. Косы косили, дубины ломали, а сердца у этих людей были каменные.
Фланг выстоял. Не потому что так было по плану, а потому что пришли те, кто сам захотел встать рядом.
К полудню жара снова поднялась. Метал тлел, даже кожу на лице обжигало. Утомление впивалось в каждого, как невидимая игла. Ополчение встало к нашей линии — плечом к плечу. Их было около двух тысяч. Без общего строя, но с крепкими руками и злостью в сердцах.
Ахмат теперь бил в ритме. Удары шли с флангов, затем резко — в центр. Вечная смена направлений. Враг зажимал нас. Мы держались: два ряда щитов, пики, смена. Хреся прислала санинструкторов вытаскивать раненых. Артемий и Тимур встали в строй. Ярополк бегал без остановки — вода, жгуты, бинты.
Солнце било в глаза. В какой-то момент началась настоящая сечь. Не строй против строя, а человек против человека. Один враг бросил факел в нашу телегу с повязками — она вспыхнула, как сухая трава. Мы тушили ногами, рукавами. Троих вытащили обгоревшими.
Мы теряли много. Очень много. Но и враг нёс потери.
Трупы уже не успевали уносить. Их сваливали за линию в ров. По свисту ветра над полем можно было угадать, где ещё держится стрельба, а где уже только удары и крики.
Микулин стоял рядом со мной. Его щит был весь в зазубринах, лицо — чёрное от копоти.
— Он нас гнёт, — хрипло сказал он. — Не рубит. Гнёт.
— Долго не продержимся, — сказал я.
— Ночь надо. До ночи — хоть ползи, хоть грызи, а выстоять.
Мы отступили на третью линию. Ополчение пошло с нами. Кто-то пал, но большинство остались. Они пришли не ради приказа. Уходить для них означало предать.
Вечер
К вечеру бой стих. Не резко — не как звук, обрубленный ножом, — а медленно, вязко. Сначала прекратились удары по центру, затем замолчали фланги. Осталась только тяжёлая тишина и редкие крики — короткие, оборванные, как от боли или потери разума.
Я шёл вдоль передней линии. Земля под ногами вязла, лязг от шагов был глухим. Повсюду — тела. И наши, и врагов. Кто-то дышал, кто-то шевелился, кто-то просто лежал с широко открытыми глазами, уставившись в низкое закатное небо. Оно было медным, тяжёлым, без лучей.
— Все! — крикнул
