В тени Великого князя - Никифор Гойда
Позже ко мне подошёл Ярополк. Высокий, с обвязкой на лбу и мрачным лицом.
— Лекарь. Ты ведь теперь не только за раны в ответе. Тебя здесь все слушают. Что будет дальше?
— Жить будем, — ответил я. — Но не абы как. Оставлю за сотнями людей — санинструкторов. Каждый будет знать, что делать при ранах, ожогах, обморожении. Как помочь до того, как я или кто-то другой подойдёт.
Он кивнул, задумался.
— Говоришь — оставить? А ты?
— А я возвращаюсь в Москву. Тимур со мной, Артемий тоже. Хреся — сама захотела. Ты, если хочешь, тоже можешь идти с нами. Там будет много работы.
Ярополк долго молчал. Потом сказал:
— Я пойду. Но сперва провожу отца. Он пал вчера. Вечером похороны.
Мы молча пожали руки.
Когда солнце поднялось над горизонтом, я в последний раз обошёл лагерь. Заглянул к раненым. Глянул на ряды, где стояли выжившие. Они не кричали "ура". Но в их глазах было больше, чем победа. Там была решимость.
Я оставил в лагере учеников, которые уже и без меня справятся с лечением. Санинструкторы остались со своими сотнями. Все знали, кого слушать. А я... Я собирался в Москву. Со своими верными спутниками.
Глава 40
Мы проснулись очень рано, ведь предстояла дорога в Москву. В лагере царила особенная тишина — не гнетущая, но насыщенная предчувствием перемен. Кто-то уже возился у телег, кто-то подготавливал упряжь, проверял сбрую, кормил и поил лошадей.
Я встал первым, как всегда. Потянулся, оглядел лагерь. Воздух был плотный, пахло скошенной травой, дымом от догорающих костров и чуть влажной землёй. Тимур, не дожидаясь команды, начал складывать вещи в мешки. Артемий проснулся, тихо кряхтя, и сразу потянулся к воде — умываться. Хреся проверяла, не забыли ли мы травы, отмеренные отвары и запас перевязочного материала. Ярополк, нахмурившись, точил клинок, но видно было — его мысли уже далеко, может, даже впереди всех нас на дороге.
Мы прощались с каждым, кто оставался. Учеников собрали в кружок. Я сказал им несколько слов — не как учитель, а как человек, который верит в них. Я видел, как они повзрослели. Были те, кто ещё недавно не знал, чем отличается ожог от нарыва, а теперь уверенно перевязывали раны и могли подменить меня у тяжёлого больного.
Каждому санинструктору я вручил берестяную табличку с надписью и свёрток с отобранными травами. Они закреплялись за своими сотнями — это было не просто поручение, это была новая ступень ответственности. И я видел, как они сжимали свёртки, как стояли чуть ровнее.
Когда подошёл Микулин, мы постояли молча.
— Порядок ты оставил, Дмитрий, — сказал он. — Не всякий воевода оставляет после себя такую чёткую цепь команд.
— Я не воевода, — ответил я. — Я фельдшер. Но если есть руки и голова, порядок можно навести где угодно.
— Если вдруг понадобится помощь — не стесняйся, зови. А если ты понадобишься нам — мы тебя найдём, — сказал он напоследок.
— Лучше пусть не будет нужды. Но если что — вы знаете, где меня искать.
Мы обошли лагерь. Я посмотрел на тех, кто остался. На краю лагеря несколько человек молча готовили братскую могилу. Кладка была аккуратной, без суеты. Они складывали тела бережно, без слов — как будто укладывали спать. Я остановился. Снял головной убор. И просто стоял, пока сердце снова не стало глухо стучать. Этих людей я больше не называл просто крестьянами. Они были солдатами. Они были людьми, пережившими ад и сохранившими душу.
Телеги скрипнули. Один из коней фыркнул и потянул повод — нетерпеливый, будто звал в путь. Мы покатили прочь. Я оглянулся — последний раз. За спиной осталась серая полоса земли, насквозь пропитанная потом, кровью и горечью. Но и свет там теперь был — в людях, в их памяти, в их руках.
Тимур шёл рядом. Артемий ехал в телеге, завернувшись в плащ, но не спал — смотрел вдаль. Хреся шагала твёрдо, на ходу поучая Ярополка о свойствах багульника и череды. Он слушал, не перебивая, запоминая каждое слово. Я слышал их и чувствовал: это уже не просто возвращение. Это было начало новой главы. И для меня, и для всех нас.
Москва ждала впереди. А вместе с ней — Марфа. И новая жизнь, которая, я знал, начнётся не с битвы. А с любви и работы.
Глава 41
Дорога выматывала, но сердце шло впереди. Мы приближались к Москве — не просто к городу, а к месту, где ждала Марфа. Каждый шаг, каждый поворот дороги казался всё ближе к чему-то важному. К чему-то личному.
Когда за холмом показались башни, я почувствовал, как перехватывает дыхание. Не от страха. От того, что внутри будто сжимается что-то — нетерпеливое, горячее.
На въезде в город нас узнали. Воины у заставы переглянулись, кто-то кивнул, кто-то встал по стойке смирно. Весть уже дошла. Город встречал нас не как странников, а как тех, кто вернулся живыми.
Когда мы подошли к дому, Марфа уже ждала. Стояла прямо у ворот, в простом платье, с руками, сжатыми в кулаки. Глаза — как зеркало, полные и радости, и боли, и надежды. Она шагнула ко мне, и я обнял её. Без слов. Она дрожала, как простуженная птица, но не от холода. Просто оттого, что это наконец случилось. Я чувствовал, как напряжение этих недель покидает её через мои ладони. Просто так, как будто всё это время она была моим воздухом.
— Я знала, — только и сказала она. — Знала, что ты вернёшься.
— Я пообещал, — ответил я. — И я не умею нарушать такие обещания.
Мы стояли долго, пока Тимур и Артемий, кряхтя, не начали снимать сумки с телеги. Хреся уже направлялась к дому, а Ярополк приглядывался к соседнему двору. Тимур кивнул, заметив печь, которую помнил с прошлой зимы. Артемий зевнул, протянул руки и сказал: — Главное, что крыша есть и тишина. Мы все были вымотаны, но никто не жаловался. Мы просто снова были среди своих. Дом, на который смотрел Ярополк, давно пустовал — как будто ждал кого-то вроде него. — тот давно пустовал.
Я быстро договорился с местными: Ярополк поселился в доме напротив, Тимур и Артемий — в старом флигеле за лечебницей, где когда-то хранили мыло и сушёные
