В тени Великого князя - Никифор Гойда
Микулин наблюдал. Он не вмешивался, но делал выводы. Он видел, как изменилась дисциплина, как начали выполнять команды быстрее, точнее. Он не говорил ничего, но в его взгляде читалась уверенность — я не подведу.. Но он же знал — слишком хорошо всё идёт, чтобы это не вызвало зависть.
Ярополк, один из самых молодых учеников, почти не отходил от палатки. Он наблюдал, впитывал, старался запомнить каждое движение и каждое слово.. Иногда ловил мой взгляд — и кивал. Без слов. В его сердце уже давно поселилось уважение. А теперь — и решимость.
Угроза исходила не только снаружи. Мы знали: за лагерем могли скрываться ещё другие. Но теперь мы были готовы. Не только лечить. Но и защищать себя.
Наступал новый день. И он мог принести всё, что угодно — кроме спокойствия.
Глава 33
Прошло уже около трёх недель с тех пор, как мы стояли лагерем на южных рубежах. Всё вокруг будто замерло в ожидании: тревога жила в каждом взгляде, в каждом шаге. Люди говорили мало, но думали — о грядущем.
У нас всё так же кипела работа: бинты сушились на верёвках, отвары бурлили в котелках, ученики повторяли приёмы оказания помощи под присмотром старших. Всё происходило точно, слаженно — как в слаженной дружине перед боем.
Утром прибыл гонец из Москвы. Молодой, вымотанный дорогой, но собранный. Он передал письмо, запечатанное воском. Печать была княжеской.
Я раскрыл послание. Почерк — ровный, твёрдый, узнаваемый.
«Лекарю Дмитрию. Донесения получены. Порядок в стане отмечен. Организация службы признана образцовой. Московская сторона довольна. Продолжай в том же духе. Грядёт великая битва. Русь ждёт. Князь Московский Иван Третий.»
Я перечитал. В таких строках не было ни ласки, ни приукрашивания — только сухая, деловая констатация. Но в ней звучал смысл: теперь наш труд был признан не просто нужным, а государственным.
Ближе к вечеру мы сидели у костра — я, Тимур, Артемий, Ярополк. Над лагерем стелился дымок, пахло чабрецом и углём. Тишина казалась затаившейся перед чем-то большим.
— Гонец сказал, в Москве спокойно, — проговорил Тимур. — Но там поняли: силы недостаточно — нужна ещё голова и разум.
— Значит, всё, что мы делаем, не зря, — кивнул Артемий.
— Это только начало, — ответил я. — Ахмат где-то рядом. Он выжидает. Но и мы не стоим на месте.
— Всё, что ты устроил, Дмитрий, — это по-новому, — сказал Ярополк, глядя в огонь. — Раньше людей бросали, если шансов не было. А ты ищешь способ, даже когда надежды нет. Так не делал никто, кого я знал.
— Я просто не хочу, чтобы умирали те, кого ещё можно спасти, — тихо сказал я.
Мы сидели молча. Костёр потрескивал, ночь опускалась медленно. Завтра обещало быть обычным — но каждый знал: именно такие дни и решают исход.
Позднее, уже затемно, мы прибыли в командный шатёр, где собирались сотники и тысячники для совещания. Сам Микулин стоял у развёрнутой карты, его лицо было хмурым и сосредоточенным. Я занял место сбоку, рядом со мной расположились Тимур и Артемий.
Сцена напоминала военный совет: каждый был сосредоточен, обсуждения велись вполголоса, но с жёсткой деловитостью. Поднимались вопросы распределения ночных дозоров, размещения подкреплений и усиления флангов.
Когда настал черёд медицины, я доложил: запасы держатся, раненые идут на поправку, но потребуются чистая ткань, маковый отвар и ещё немного дубовой коры. Никто не возражал, всё было записано и поручено.
Обстановка была тревожной, но управляемой — чувствовалось, что все ждали решающего шага от противника, и никто не хотел оказаться к нему неготовым.
— Медицинская служба работает без сбоев. Но нужно держать в запасе ещё хотя бы десяток помощников, — сказал я. — Пусть будут готовы к носилкам, перевязкам, эвакуации.
— К утру люди будут, — высказался один из тысячников.
Обсудили ещё важное: поощрение тех, кто показал себя лучше остальных. И договорились о дополнительной проверке охраны лагеря — после случая со шпионами нельзя терять бдительность.
Когда летучка закончилась, я вышел в тишину. Лагерь дышал ночной жизнью. Гудели голоса в отдалённых шатрах, потрескивали угли в кострах. Всё шло своим чередом — под контролем. Но я чувствовал: гроза близко. И к ней нужно быть готовым.
Глава 34
Прошло больше трёх недель с момента сражения. В лагере работа не утихала — бинты сушились на верёвках, травы настаивались в котелках, санинструкторы повторяли приёмы под руководством опытных помощников. Врачи были на ногах с утра до ночи. Тот, кого мы оперировали после тяжёлой черепно-мозговой травмы, уже начал вставать и понемногу передвигаться. В основном он всё ещё спал, но в его взгляде уже появилась уверенность.
В лагерь прибыл обоз из Москвы: с провизией, тканями для перевязок, новыми копьями, стрелами и тюками с высушенными травами — подорожник, зверобой, календула, ромашка. Это был долгожданный знак поддержки.
Вечером, у костра, мы сидели молча: я, Тимур, Артемий и Ярополк. Пламя отражалось в их глазах. Ярополк, глядя в огонь, неожиданно заговорил:
— Когда у тебя на руках кто-то умирает... — Он запнулся. — Это ведь невыносимо? Как ты с этим живёшь?
Вопрос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась внутренняя боль, накопившаяся за последнее время.
Я медленно кивнул, выбирая слова:
— Был один случай, давным-давно, в тех краях, где я когда-то жил. Мальчик, лет семи. Пошёл играть к реке и утонул. Его вытащили, но поздно. Я делал всё, что умел, всё, чему научен. Но не спас.
Я посмотрел на Ярополка.
— Тогда мне показалось, что земля уходит из-под ног. Я винил себя, переосмысливал, учился. Но понял одно — пока есть хоть один шанс, хоть крошечный, за жизнь нужно бороться. До конца. А если не смог спасти — надо отпустить. Не забыть, нет. Просто отпустить. И идти дальше. Чтобы спасти следующего.
Мы молчали. Только потрескивали угли в костре. В этой тишине было больше смысла, чем в тысячах слов.
Глава 35
День начался с привычной суеты. Я с самого утра проверял, как чувствуют себя выздоравливающие, как продвигается варка отваров и насколько справляются ученики с порученными задачами. Всё шло по заведённому распорядку. Но вскоре появилось нечто новое.
Хреся. Женщина лет тридцати с небольшим, бойкая, звонкоголосая, с
