В тени Великого князя - Никифор Гойда
— Я тут останусь. Видела, что делаете. Руки есть, голова есть. А значит, и польза будет.
Она сразу взялась за дело. Уже через час проверяла готовность отваров у костра.
— Готовность отваров проверяю, можно уже снимать, — сказала она, не оглядываясь, когда я подошёл. Говорила уверенно, как человек, привыкший к труду.
Хреся оказалась не просто помощницей. Она быстро стала голосом лагеря. Подпинывала медлящих, кричала на ленивых, хвалила старательных. Её громкий голос был слышен даже в самой дальней части стана.
— А ну-ка, живее, не лаптем щи хлебаем! — кричала она юнцам, таскающим воду.
Тимур с усмешкой заметил: — Вторая ты. Только погромче.
Я лишь кивнул. С такой женщиной порядок будет.
К вечеру она уже наизусть знала, где какие коренья лежат, что в каком котелке варится, кому из раненых какой отвар положен. Ученики слушались её не меньше, чем меня.
— Удивительная, — сказал Артемий. — Словно всю жизнь в лазарете провела.
— Может, и правда провела — ответил я. — Да только не в нашем. В тех местах, где я раньше жил, давным-давно, таких, как она, звали старшими по смене. Самым деловым людям многое доверяли.
Ночью, сидя у костра, я подумал, как хорошо, что судьба сводит нас с такими людьми. Не силами едиными, но характером и решимостью держится земля русская. И пусть впереди ещё многое, с такими, как Хреся, Тимур, Артемий, Ярополк — справимся.
И костёр в ту ночь горел особенно ярко. Будто знал, что вокруг него собрались те, кто не отступит.
Глава 36
Жара не спадала уже неделю. Воздух стоял, как кипящий мёд — густой, душный, пыльный. Даже мухи двигались вяло, а солдаты ходили без шлемов, прикрываясь от солнца мокрыми тряпками. Из земли тянуло сухим теплом, кони фыркали, сбрасывая назойливых оводов. За рекой по вечерам поднималась мгла — дым от костров наших и соседских станов.
Стан жил в чётком ритме. Всё было рассчитано: дозоры, смены, подвоз воды, вывоз раненых. Противник превосходил нас втрое, и потому каждое решение подчинялось главному — сохранить людей. Без геройства, без лишней рубки, а только выживание. Хреся держала лазарет как воевода лагерь: точно, резко, без сантиментов.
— Живее, люди! Пока болтаете, раненые заживо гниют! — её голос звучал, как команда барабана.
Из дозорной вышки прозвучал сигнал. Совет собрали тут же. Микулин склонился над картой:
— Идут. До нас — полдня ходу. У них восемь тысяч. У нас — три. В лоб — глупо. В манёвре — шанс.
Микулин продолжал, не глядя на нас:
— Засада выставлена. Отряд лучших стрелков занял дубраву у протоки. Они не задерживают — стреляют и отступают. Лодки спрятаны на реке. Возвращаются по воде. Задача — сбить передовой темп, заставить Ахмата перестроиться.
— С правого берега пойдут конники, — продолжил Микулин. — Пятьсот отборных. В нужный момент ударят по флангу, когда враг втянется. Цель — не победа, а дезориентация. Шум, паника, уход.
Мы кивали. Здесь не было места самоуверенности. Только расчёт.
Когда враг подошёл — мы были готовы. Всё работало как часы.
Сначала — пыль. Затем — кони, фланговая разведка. Они шли, как лавина. Но попали под стрелы. Засада сработала. Первый залп снёс передний ряд татар — кони взвились, всадники покатились по склону. Второй залп добил тех, кто пытался выровнять строй. Только после третьего залпа стрелки начали отход. Враг был сбит с толку и на время полностью потерял темп наступления. Враг начал разворачиваться, растерял темп. Тогда наши конники ударили с фланга. Короткий наскок, крики, пыль — и исчезли в лесу. Пахом, командующий засадой, потом скажет: "Потерь — минимально. Урон — достаточен. Время — выиграно."
А у нас началась первая волна раненых. Хреся держала лазарет так, будто от неё зависел фронт. И зависел. Тимур и Артемий работали рядом со мной, не разгибаясь. Тимур таскал носилки, Артемий перевязывал, клал под голову тряпки, держал за руки кричащих от боли.
— Не реви! — крикнула Хреся на молодого ученика. — Тут умирать некогда! Работать надо!
Я зашивал без пауз. Болты, копья, ожоги. Но тяжёлых было меньше, чем мы боялись. Мы вытягивали всех, кого можно.
Ближе к полудню враг пошёл в лоб. Но уже поздно — все наши укрепления были заняты. Щиты, частокол, запас стрел, подвоз воды. Лучники стреляли сверху — точно. Мы стояли на высоте, а подступы — мягкая почва, сбивающая коней. Враг вяз в грязи и падал под град стрел.
В атаку мы не рвались — мы стояли, как стена.
Когда они попытались обойти слева — наткнулись на капкан: третья линия пехоты, скрытая в перелеске. Триста бойцов. За полчаса — минус сотня врагов. Сами — только двадцать раненых и семеро погибших.
Ахмат бесился. Мы это видели: броски стали резкими, с криками, без координации. Значит — работает.
К вечеру атаки стихли. Мы выдержали. Потери — меньше сотни. У врага — не меньше пятисот. Микулин подтвердил:
— Тактики работают. Засады, охваты, отводы. Они не поняли, что мы не воюем, а истощаем. Сейчас отошли на перегруппировку. Готовятся на завтра.
Он прошёл вдоль костров, тяжело ступая, лицо серое от усталости. Остановился, оглядел нас — выживших, измотанных, молчаливых.
— Мы держались. Мы выстояли. И завтра — выстоим. Главное — друг за друга. Не шагу без соседа. Не вздоха в одиночку. И тогда никто нас не продавит.
Он не стал ждать ответов. Просто пошёл дальше. А мы молча склонили головы. Каждый понял.
Перед закатом прошла перекличка. Командиры звеньев докладывали коротко: кто цел, кто ранен, кого не досчитались. Потери были — но меньше, чем могли бы быть. Некоторые имена звучали глухо. Тимур записывал на дощечке углём, потом отдал мне. Я глянул на перечень: сто двадцать пять раненых, около семидесяти погибших. Никого из учеников не потеряли. Из основного состава — почти все в строю.
Ахмат отошёл. Его войско исчезло в сумерках, растянувшись вдоль горизонта. Но мы знали — это не бегство. Это передышка. Завтра всё повторится. Или станет хуже.
Ночь. Тишина натянута, как тетива. У костра сидим молча. Хреся рядом. Смотрит в огонь. Тимур и Артемий неподалёку чистят инструменты, молча, сосредоточенно.
— Не ожидала, что
