Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов
Спорить я не стал. Отказываться было невежливо, а портить отношения с человеком, под чьей крышей мы собирались дождаться нужную нам женщину, в мои планы не входило. Да и, чего греха таить, мне самому до зуда хотелось послушать, что за историю припас этот дедуля. Уж больно необычной получалась история…
Двор у старосты оказался под стать хозяину: просторный и ухоженный, без единой соринки. Пока мы располагались, люди вокруг будто по команде пришли в движение. Откуда-то притащили длинные лавки и сколотили из них стол, бабы забегали с горшками и крынками, мужики выкатили пузатый бочонок, и не успел я толком оглядеться, как перед нами уже дымилась гора снеди, на которую Сизый уставился с таким благоговением, будто перед ним самолично разверзлись врата голубиного рая.
А вот кто где устроился за столом, говорило о здешнем отношении к нам красноречивее любых слов.
К примеру, Виктория устроилась чуть на отшибе, с краю, и вокруг неё возникла пустота: деревенские косились на чужачку с опаской, подойти поближе никто не решался, словно от неё веяло холодком, который чуяли даже те, кто понятия не имел, кто она такая.
А вот вокруг Миры мигом собралась орава деревенской детворы. Малышня обступила её плотным кольцом, тянула чумазые ручонки, гладила, теребила, дёргала за хвост, наперебой засыпала вопросами, и Мира всё это безропотно сносила с видом кошки, которая давно смирилась, что от детских приставаний всё равно не уйти, так что проще обмякнуть и перетерпеть, пока маленьким мучителям не надоест с ней играться.
Сизый ждать никого не стал. Пока остальные только рассаживались, голубь уже деловито подобрался к столу и вовсю хомячил, сметая всё, до чего дотягивался клювом, с таким видом, будто опасался, что добро вот-вот отнимут.
Себастьян же, напротив, к общей суете не присоединился вовсе. Запрыгнул на крышу избы, разлёгся там и наблюдал за всем двором с ленивым, чуть снисходительным удовольствием сытого хищника, которому спешить решительно некуда.
А Тихон, не дожидаясь, пока всё накроют, начал свой рассказ. Говорил негромко, размеренно, с той тяжёлой, привычной скорбью, с какой вспоминают давнее, давно отболевшее горе.
— Зоряна-то наша девкой славной росла. Тихой, богомольной, к храму с малых лет тянулась. Бывало, ребятня по дворам носится, орёт, а эта сидит себе у крылечка, былинку в руках мнёт да слушает, как старухи о божественном толкуют. — Он мягко улыбнулся в бороду, и от этой улыбки лицо его на миг помолодело. — Вся деревня в ней души не чаяла. Кому хворого обиходить, кому за дитём приглядеть, кому доброе слово сказать, она первая, всегда. Светлая была девочка, что твой солнечный лучик. Такую разве не полюбишь.
Он покивал каким-то своим мыслям, и улыбка медленно сползла с лица.
— В послушницы она по своей воле пошла, сама напросилась. Мать-то, Аглая, поперёк вставала, ох как вставала. В ногах у неё валялась, не пускала: одна ж дочь, отрада, кормилица под старость. А Зоряна ни в какую. Моё, говорит, это, матушка, призвание, тут вся моя жизнь. Душа просит. Ну и отпустили в конце концов, куда деваться. Против призвания не попрёшь, это все знают.
Тихон помолчал, тяжело огладил бороду, и в голосе прорезалась первая трещинка.
— А года за полтора до того, как всё стряслось, начала наша Зоряна меняться. Не вдруг, не в одночасье, а потихоньку, исподволь. Из храма выйдет, идёт по деревне, а сама будто и не здесь вовсе. Глаза пустые, мимо людей смотрит, словечка не вытянешь. Бывало, окликнешь, а она вздрогнет, как со сна, и шарахнется. Последний год так и вовсе чернее тучи ходила. Высохла вся, осунулась, прежнего света в ней и следа не осталось.
Он поднял на меня глаза, и в них стояла та особая, запоздалая вина, какую носят в себе люди, не уберёгшие близкого.
— Я ведь чуял, сынок… нутром чуял, что неладно с девкой. Не дитя, седьмой десяток разменял, на своём веку всякого навидался. Подходил к ней не раз: что с тобой, говорю, Зорянушка, кто обидел, какая печаль гложет? Ты не таись, мне скажи, я ж тебе как родной дед. А она глянет так, словно сквозь меня, и одно: всё ладно, дедушка, причудилось тебе. И замкнётся, как ставни на ночь захлопнёт. Стеной отгородится, и не достучишься. — Тихон с горечью махнул рукой. — Вот и не достучался. Видать, уже тогда сидел в ней этот лихой человек, что переманил девочку к чужому Богу. А она, глупая, молодая, и поддалась. Не разглядела вовремя, где истинный бог, а где морок.
Он снова помолчал, собираясь с духом.
— И в одну чёрную ночь, десять лет тому назад, отреклась она от старого огня да сотворила своё чёрное дело. Храм наш в ту ночь и погас, её рук работа. Только не рассчитала девка силёнок. Тот пепел, которым она гасила, по ней же в первую очередь и ударил: нашли её поутру у холодного алтаря, бездыханную. — Тихон горестно вздохнул. — Я её сам и схоронил. По-людски, как положено, не побрезговал. Кому ж ещё, как не мне. Мать от горя слегла, брат мал ещё был. А чужой грех на живых не виснет, дитя в нём не виноватое. Земля у нас всех примет, и грешного, и праведного.
Я внимательно его слушал, но пока не торопился с выводами. Так как при всём желании не мог представить, что та светлая девушка, которая помогла нам в лесу была послушницей Бога Пепла.
— А с чего вы вообще взяли, что это её рук дело? — спросил я как можно спокойнее. — Насколько я знаю, последние сто лет храмы гаснут один за другим, и в этом нет ничего необычного.
— Так улики ж, сынок, остались, — покачал головой Тихон. — В келье у неё после такое нашли, что вся деревня обмерла. И идол пепельный, из золы слепленный, и письмена чёрные. Добрый человек на такое и глянуть-то побрезгует.
Виктория, до того молча слушавшая с краю, вдруг подобралась. Я скосил на неё глаз и понял, что в дочери Императора проснулся дознаватель Серого Приказа, каковым она, собственно, и была. От прежней отстранённой скуки не осталось и следа, а на её месте оказалась ищейка, которой эта складная история тоже казалась немного странной.
— А сама девушка? — спросила она. — Кто-нибудь видел, что обряд проводила именно Зоряна? Или вы нашли только
