Дотянуться до легенды - lanpirot

раз рядом с дверью, в слепой зоне. Если немец войдёт, то увидит только деда, а меня - нет. Я прижался спиной к бревенчатой стене и затаил дыхание.

Я слышал, как фриц зашел в предбанник. Затем дверь в парную скрипнула, и он нарисовался в проёме – а понял я это по падающей на пол тени. Увидев связанного деда, немец явно завис, не понимая, что происходит.

— Was… Was es für die Scheiße?! (Что… что это за дерьмо?!) – воскликнул фриц, делая ещё один неосторожный шаг вперёд.

Я узнал унтера, который приходил раньше - та же недовольная красная харя. Фриц даже голову в мою сторону не успел повернуть, как тут же получил тяжёлым деревянным ковшом прямо по макушке. Приложился я отменно - звук удара оказался глухим, но весьма «сочным».

Пилотка слетела от удара. Немец дёрнулся, его глаза закатились, он обмяк и рухнул на пол, как куль с картошкой. Я тут же навис над ним со свинoколом в руке…

[1] Цитата - «слухи о моей смерти сильно преувеличены», ставшая крылатой, принадлежит Марку Твену. В 1897 году американский журналист случайно узнал, что писатель тяжело болен, и по ошибке опубликовал новость о его кончине. Узнав об этом, Твен отправил в газету New York Journal телеграмму с опровержением.

Глава 5

Я взмахнул дедовским свиноколом, наметившись ударить под лопатку упавшему ничком фрицу. Удар должен был выйти точным, коротким и резким - я знал, что делаю это не впервые в своей жизни.

— Не надо, Коля!

Лезвие уже почти пробило китель унтера, когда моя рука замерла в воздухе. Я обернулся — и увидел Ольгу Борисовну. Она стояла рядом со мной, дрожа всем телом. Платок на её голове сбился набок, а глаза были полными слёз. Когда она успела забежать в баню, я не заметил. Но она уже была здесь. И именно её крик остановил мою руку, подарив жизнь этому ублюдку в ненавистной форме фельдграу.

— Не бери грех на душу, Коля! - прошептала она, и голос её сорвался на всхлип. — Пощади... Он же без сознания... Нельзя так… Не по-человечески это!

Я посмотрел на неё — и понял, что не смогу ударить этого гада. И не потому, что пожалел ублюдка. А потому, что в её глазах было столько боли и столько мольбы - я бы просто не смог бы смотреть ей в лицо, если бы хладнокровно прирезал этого фрица прямо у неё на глазах.

— Ольга Борисовна... — начал я, пытаясь держать себя в руках. — Вы не