Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов
Но Архип переминался с ноги на ногу. Топтал снег, терзал несчастную шапку и упорно не уходил.
Я приподнял бровь.
— Что еще?
Щека на обветренном лице Архипа дернулась.
— Уж не обессудьте, барин…
Он замолчал, ожидая.
— Да говори уж.
Он вскинул на меня глаза, полные какой-то мужицкой тоски.
— Татьяна Лукьяновна была на сносях.
Смысл архаичного слова дошел не сразу. Мозг просто отказался состыковывать факты. Москва. Записка. Холодное «Благодарю». На сносях. Я уставился на Архипа в ступоре, словно в идеально рассчитанном чертеже вдруг поползли несущие оси.
— Выкладывай, — хрипло шепнул я.
Мужик рубил фразы. Узнал случайно. Усадьба встала на уши, его оттерли от ворот, старый привратник в суматохе сболтнул лишнего. Роды. Потом по двору пополз шепоток, что барыня разрешилась пацаном. Записку вынесли уже после. Он прыгнул в седло и погнал сюда.
Пацан. Родила.
Первой вскинулась идиотская мысль: какого черта она молчала? И тут же разбилась. А с какой стати? С чего я вообще взял, что имею право занимать в ее жизни место большее, чем просто заезжий ювелир? Пока я ей что-то строчил, она устраивала свою личную жизнь, замуж вон вышла, родила.
Я нехотя вспомнил ее дом, порядок. Заваренный чай, отцовские гроссбухи, тон, от которого приказчики начинали суетится. Рядом с такой женщиной дом оживал.
И пока я тут сторонился от простых житейских вещей, отбивался от женитьбы, спасибо Мирии Федоровне, кто-то наоборот, устраивал свою жизнь. У нее своя жизнь. Мужчина, доказывавший свое право присутствовать рядом делами, а не оптическими фокусами. Семья, которую хитрый Якунчиков-старший наверняка уже организовал по всем правилам купеческого торга. Счастье, к которому я не имею ровным счетом никакого отношения. Какого дьявола я вообще влез туда?
От этих высокоморальных рассуждений становилось паршиво. А ведь идеальная боевая подруга не обязана коротать дни у окошка в ожидании ювелира, прячущего тоску по семье на полигоне.
Архип стоял столбом, ожидая приказа. Верный человек. Привез вместе с письмом такое, а теперь стоял с таким видом, будто лично навел на меня перекрестие прицела.
— Ты сделал все правильно, — я вздохнул. — Лишнего там не трепал?
— Никак нет.
— Кто записку вынес?
— Девка дворовая. Саму барыню я не видал.
Сунула бумажку служанке и захлопнула дверь, нашла силы написать два слова.
Я снова нащупал записку через ткань. Отсекающий жест сильной женщины, которой плевать на мои ожидания. «Благодарю».
— Топай, — скомандовал я Архипу. — Поешь, отогрейся, выспись.
Услышав четкую задачу, мужик выдохнул и подобрался.
— Слушаюсь, Григорий Пантелеевич.
Я направился в свою лабораторию. Нырнцв в подземелье, я придвинул к себе первую попавшуюся смету. Суть документа мозг не фиксировал, требовалось просто занять руки. Я схватил кулибинскую авторучку. Нужно выстроить спасительную цепочку: чертеж, металл, готовая деталь. На втором слове я передавил — перо обломилось, брызнув черной крошкой на белое поле.
Весь день пошел насмарку. Только на следующее утро я смог набраться сил и забыть все свои переживания. Сегодня по плану урок у князей.
Я притащил во дворец целый арсенал: рычаги, систему блоков, модель помпы, миниатюрную лебедку, — но мысли раз за разом возвращались к двум строчкам: «Благодарю, Григорий. Т. Я.».
А это дрянное состояние для преподавателя. Вываливать на детей, тем более царских, свои личные комплексы — последнее дело. Пацаны и так растут в террариуме взрослых физиономий, где каждая мина несет скрытый подтекст: воспитатель хмурится, матушка бдит, придворные стелются ковром, генералы требуют выправки, попы — благолепия. Кошмар просто.
Классная комната уже была готова: стол, пара стульев для великих князей, карта у окна да шкаф с моделями. Возле кресла графа Ламсдорфа недвусмысленно покоилась тонкая трость. Сам воспитатель держался с каменной физиономией. Вдовствующей императрицы не было.
Николай сидел пугающе ровно для своего возраста. В его взгляде, устремленном на мой инвентарь, не было ни грамма любопытства. Пацан нацелился чеканить правильные формулировки, вместо того чтобы вникать в суть.
Михаил держался хуже, и оттого казался живее. Его глаза лихорадочно ощупывали замок ящика, оконный шпингалет, шкив блока. Спохватившись, он тут же стекленел и пялился в пространство. Когда я грохнул ящик на стол, младший непроизвольно дернулся вперед. Ламсдорф оторвал взгляд от своих бумаг. Михаила мгновенно отбросило на спинку стула, а ладони образцово легли на колени.
Я выложил на стол базовый набор: длинный рычаг, короткий рычаг, деревянную опору и гирю. Элементарная база. Не хватает дури поднять вес — бери плечо длиннее и подсовывай точку опоры поближе к грузу. Любой фабричный подмастерье, плотник или артиллерист у лафета усваивает эту истину спинным мозгом. Я угадал с уроком, физику тут им не преподавали еще.
— Сегодня, ваши высочества, займемся передачей усилия, — я придвинул короткий рычаг к гире. — Разберем механику того, как человек управляет силой.
Николай смотрел на мои руки. Первый вопрос я задал простецкий, разминочный: куда сместить опору, чтобы сэкономить силы. Ответ последовал слишком заученно, даже гладко. Прежде чем открыть рот, он стрельнул глазами на Ламсдорфа, и туда же устремил взгляд сразу после доклада.
— Верно, — констатировал я. — А теперь ручками. Покажите.
Николай потянулся к рычагу, но тут же одернул руку. Поправил кружевную манжету. Медленно пододвинул деревянную подставку. Парень будто боялся сделать жест, выходящий за рамки протокола. Михаил наблюдал за процессом с жадным блеском в глазах. Когда гиря наконец оторвалась от стола, у него аж пальцы задрожали — так хотелось перехватить палку и проверить сопротивление самому. Ламсдорф чуть повернул голову, и младшего брата снова парализовало.
Я скрипнул зубами и продолжил урок, хотя уже понимал, что мы летим в кювет.
Продемонстрировал блок. Завел шнур. Велел Николаю тянуть, придерживая противовес. Старший выполнял инструкции с точностью часового механизма и ни разу не поинтересовался, почему изменение угла меняет нагрузку. Михаил переводил отчаянный взгляд со шкива на гирю и на меня. Вопрос буквально горел у него на лбу, в дрожащих пальцах, в этом подавленном порыве вперед.
Передо мной сидели выдрессированные щенки, которым вбили в головы цену любой ошибки. От деревянной осанки Николая у меня самого заломило поясницу. Михаил еще трепыхался, но каждый его порыв сверялся с генеральной линией наставника.
Поначалу я решил что им просто плевать. Но потом стало тошно от самого себя. Они не игнорировали знания. Они банально боялись к ним прикоснуться.
Воспитатель тоже почуял, что академический процесс дает
