Егерь. Последний рывок - Николай Скиба
Ящер слушался без рывков, без нервозности — разворачивался точно там, где нужно, и останавливался там, где говорили.
У речного порта я различил птиц с широкими плоскими клювами, которые ныряли в воду и выныривали с рыбой. Рядом стояли лодки с сетями, и птицы методично складывали улов прямо в них — как работники на конвейере. На крышах нескольких домов сидели небольшие ящерицы с широкими хвостами и вертели головами, осматривая улицы внизу.
Их глаза были связаны с хозяином где-то в городе.
— Вон там, видишь? — Раннер вытянул руку вправо. — Квартал кузнецов. Там всегда работают с огненными питомцами. Дешевле, чем уголь.
Я посмотрел на поднимающиеся столбы дыма. Где-то там зверь с огненной стихией давал жар для горна.
— А те? — кивнул на длинный мост через реку, где стояли несколько крупных зверей с широкими телами и короткими мощными лапами.
— Тяговые, — коротко ответил Раннер. — Обычное дело.
Обычное дело. Живые краны, живые печи, живые дозорные. Я смотрел на всё это и думал о том, что деревня с гранитными стенами, которую мы только что оставили, по сравнению с этим городом была детской игрушкой. Мы серьёзно проигрывали в масштабе, а значит приняли верное решение прибыть в Железноград.
Режиссёр начал снижаться, не дожидаясь команды — сам нашёл нужную точку. Мы опустились в редком лесу примерно в трёх километрах от южных ворот. Рысь коснулась земли почти без звука — только хрустнул промёрзший наст под лапами — и замерла.
Я спрыгнул. Ноги приняли вес, колени чуть согнулись.
— Спасибо, брат, дальше мы пешком, — сказал Режиссёру.
Альфа посмотрел на меня долгим взглядом, подошёл ближе и придвинул свою морду в упор к моему лицу. Оскалился и растворился в воздухе, став ветром. Я почувствовал его присутствие где-то над головой.
Раннер отряхнул куртку от инея и потянулся, хрустнув плечами.
— Ну что, Зверомор… к воротам? — спросил он.
— Выдвигаемся.
Мы пошли по тракту. Дорога была укатанной, с глубокими колеями от телег. Раннер шёл рядом, засунув руки в карманы, и насвистывал что-то тихое и бессмысленное. Я молчал и смотрел на стены, которые росли с каждым шагом.
Запах города привычно пришёл раньше, чем мы увидели ворота. Дым, навоз, горячий металл, масло от уличных жаровен. Живой запах большого скопления людей и зверей, который не выветривается даже в морозный день.
У Южных ворот нас встретила стража из двух людей. Двое с алебардами по бокам прохода, двое с питомцами — у одного на плече сидела небольшая птица с острым клювом и вертела головой, у другого у ног лежал волк с широкой грудью и тяжёлой головой. Слабоватая застава для большого города. Они смотрели на входящих людей без особого интереса — поток людей был плотным, телеги шли одна за другой, и стражники работали на автопилоте.
Я прошёл мимо них.
Птица на плече стражника быстро дёрнула головой в мою сторону — как иглой укололи. Пёс приподнял нос и потянул воздух. Потом оба снова отвернулись.
Мы с Раннером не замедлились и вошли в город.
Гладиатор сразу прибавил шаг, явно зная, куда идти.
Вблизи Железноград был другим. Внизу я наблюдал живой хаос улиц, крики торговцев, скрип немазаных колёс по брусчатке. Узкие переулки уходили в темноту между стенами — как норы, откуда тянуло сыростью и кошками. Вывески над лавками были деревянными, с выжженными рисунками — башмак, бочка, рыба, молот.
— Обычный рынок, — бросил Раннер, кивнув на торговую улицу справа. — Утром здесь не протолкнуться.
Я свернул туда. Рынок — это срез города. Хочешь понять место, где ты оказался — иди и смотри, как люди тратят деньги.
Торговая улица была широкой. Лотки стояли в два ряда вдоль стен — деревянные прилавки с навесами из парусины, которая хлопала на ветру. Между ними едва протискивались люди с корзинами и тележками.
У первого лотка торговали рыбой. Хозяин орал что-то о свежем улове и размахивал щукой размером с хорошую дубину. Я невольно вспомнил Фому и мотнул головой.
Рядом с торгашом стоял питомец — крупная выдра с блестящей шкурой и непропорционально большими лапами. Зверь сидел на прилавке и смотрел на покупателей с видом соучастника. Когда очередная хозяйка начинала торговаться, выдра поворачивала к ней морду и издавала короткий одобрительный звук. Хозяйки таяли. Мужик явно использовал питомца как торговый инструмент.
— Берёт, — коротко прокомментировал Раннер у меня за плечом.
Через три лотка дальше стоял молодой парень лет двадцати с лотком пряников. Товар был разложен аккуратными рядами, но парень не торговал — он смотрел куда-то поверх голов с таким выражением, будто прикидывал, успеет ли сбежать до темноты. Рядом с ним на ящике сидел маленький, белый горностай с чёрным кончиком хвоста. Зверь периодически вставал на задние лапы и внимательно осматривал толпу, потом тыкал носом в бок хозяину. Парень каждый раз встряхивался и начинал кричать про свежую выпечку, но через минуту снова уходил в себя.
Я остановился у лотка.
Парень уставился на татуировки пактов, которые не спрячешь под воротником.
— Пряник.
Он взял монету, которую я положил на прилавок, и протянул пряник.
Горностай мгновенно переключился на меня. Зверь навострил уши, потянул носом воздух и тут же застыл.
Красавчик вышел сам. Просто вылез из-за пазухи и спрыгнул. Сел и уставился на горностая торговца с уже знакомым мне выражением превосходства — он не собирался ничего доказывать.
Маленькое тело зверька торговца буквально сплющилось на ящике — зверь прижался животом к дереву, уши легли назад, хвост втянулся. Инстинкт, который не спрашивает разрешения — рядом что-то, что стоит выше тебя в любой цепочке, которую ты знаешь.
Красавчик даже не повернул к нему голову.
Он смотрел куда-то за прилавок — где между ящиками с товаром была узкая щель. Потом его нос дёрнулся один раз, и он коротко, без суеты, переступил лапами. Развернулся и сел уже лицом к толпе, спиной к горностаю торговца.
Зверь осторожно поднял голову. Уши распрямились. Он смотрел на Красавчика с осторожным интересом.
Потом он снова встал на задние лапы, осмотрел толпу и ткнул хозяина носом в бок.
Парень встряхнулся и заорал про свежую выпечку.
Я отправил Красавчика в ядро — ни к чему привлекать внимание.
— Давно работаешь? — спросил я парня.
— Третий год, — ответил он и покосился на горностая. — Это отца дело. Он заболел.
— А горностай твой?
— Тоже его.
