Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего - Резеда Ширкунова
— Заплатить придётся? — подсказала я.
Мальчонка робко кивнул, зардевшись.
— Каждому по медяку.
Взрослеют рано дети из больших семей, где каждая копейка на счету, посему я знала, что найдутся желающие добыть мне бочки.
К вечеру мне принесли десять старых бочек. Ещё две прикатили, да те совсем рассыпались, от них я отказалась. В ожидании ребят, я решила посадить картофель под солому.
Материал для посадки отобрала заблаговременно, он дожидался меня в тени, разложенный на плотной ткани, для прорастания. Огород был уже засажен, и я принялась за периметр, увлажняя землю. Клубни просто разложила на рыхлой, влажной поверхности грядки, слегка вдавливая, на расстоянии тридцати-сорока сантиметров друг от друга. Разложенные клубни легонько присыпала землей и тут же накрыла слоем соломы в двадцать-двадцать пять сантиметров. Больше всего меня радовала перспектива отсутствия сорняков и необходимости окучивать.
Я надеялась собрать урожай до октября месяца, но сомнения меня не покидали, поэтому посадила совсем немного по периметру.
А вот бочки мне были нужны для второго способа посадки, где с одного корня, по словам бывшей соседки, можно собрать до пяти килограммов урожая. И мне почему-то вспомнилась пословица: «Голь на выдумки хитра!» Я невольно улыбнулась. Посадкой в бочки решила заняться завтра, а сейчас единственным желанием было умыться и забыться в объятиях сна, до того вымоталась за день.
Ночью мне почудилось, будто кто-то стучит в окно. Я всегда спала чутко, и, проснувшись, накинула на плечи платок и выглянула. Там стоял мой давний знакомый, виденный в лесу…. Он молча указал на дверь, но я отрицательно покачала головой, не желая открывать. Тогда он постучал настойчивей и разбудил Марфу.
— Кто там, Анечка?
— Не знаю, нянюшка. Выйдем, да посмотрим, кого там нечистая принесла.
Больше всего я не желала, чтобы няня увидела старика старообрядца. Распахнув дверь, я увидела на крыльце небольшой сундучок, примерно полметра на тридцать сантиметров и высотой около шестидесяти сантиметров.
— Это твоё приданое, боярышня! — услышала я за спиной и, вздрогнув, резко обернулась, но никого не увидела.
— Я так скоро заикой сделаюсь! — пробормотала себе под нос и затащила сундучок в дом. Поднять не смогла — непомерно тяжёл, — но волоком — в самый раз.
Зобать * — Костромской диалект, означающее есть, собирать, хватать.
Ладушка* — ласковая форма имени славянской богини Лады, отвечающей за весну, плодородие и семью. Русичи так называли своих любимых женщин.
Глава 9
Интерлюдия
Богато украшенный кабинет тайной канцелярии дышал величием и историей, словно старинный склеп, хранящий секреты империи. Массивные дубовые панели, покрытые паутиной тончайшей резьбы, являли взору сцены триумфальных битв и мудрых правлений, застывших во времени. Золоченые завитки и вензеля, казалось, мерцали призрачным светом в полумраке, словно шепот власти и богатства, пронизывающий самое нутро этого места.
Двое мужчин, словно темные силуэты, застыли друг напротив друга. Один, восседая за массивным столом на стуле с высокой спинкой, утопающей в синем бархате, походил на хищную птицу, готовую к нападению. Другой, сидя на диване, казался пленником в этой роскошной клетке. Оба, безусловно, аристократы, отмеченные печатью знатности и власти. Первый облачен в камзол из глубокого, как зимнее небо, синего бархата, расшитый серебряными нитями, словно морозным узором. Белоснежная рубашка с кружевными манжетами, словно застывшие снежинки, выглядывала из-под рукавов, а атласный галстук, завязанный сложным узлом, говорил о безупречном вкусе и власти. Короткие бриджи из шелка в тон камзолу облегали ноги, завершаясь под коленями. Белые чулки и туфли с серебряными пряжками, словно осколки лунного света, завершали его царственный облик. Парик с аккуратными локонами, припудренный белой пудрой, казался снежным нимбом над его головой, а тонкая золотая цепь с небольшим медальоном, словно печать, ставила точку в его безупречном образе. Второй был одет схоже, но в его облике чувствовалась иная нота — камзол из бархата цвета весенней листвы, и галстук в тон ему, говорили о его переменчивой натуре.
— Андрей Александрович, что ты можешь доложить мне по итогам поездки в Кострому? — голос первого, Фёдора Юрьевича, был холоден, как лед.
— Фёдор Юрьевич… По старым делам… — начал мужчина на диване, но его слова были прерваны властным жестом.
— Сейчас меня интересует только боярышня Морозова, Анна Глебовна — правнучка той самой Морозовой, казнённой за отказ от старой веры.
— За ней приставлен староста Феофан Алексеевич Дубровин. Каждые две седмицы исправно доносит.
— И что же он доносит?
— Ничего примечательного… Но есть одна странность, о которой я долго колебался, стоит ли вам упоминать.
— Выкладывай.
— По слухам, до десяти лет девицу считали юродивой: молчала, как рыба, уставившись в одну точку. Заговорила лишь после смерти родителей. Это не дает мне покоя.
— Есть еще что-то странное?
— Купила на ярмарке земляные яблоки и тут же их посеяла, да как-то… странно. Никогда их прежде не видела, но обращалась, словно с чем-то знакомым. Не знаю, ваше превосходительство, что это значит, но мне показалось удивительным и диковинным… Я не понимаю, кому нужна эта девка? Ее родители жили тихо, никаких связей с раскольниками не имели. Правда, до нас доходили слухи, что те наведывались к ним украдкой, пытались наладить отношение…
— В рождении ее деда кроется некая тайна, но о ней не принято говорить, не будем плодить крамольные речи, — отрезал Фёдор Юрьевич, завершая допрос.
Анна
Что скрывается в этом сундучке? Как ни старайся, крышка не поддавалась.
— Может этот ключ подойдет, Аннушка? — протянула няня маленький ключик, подвешенный на кожаной веревочке. — Все время на шейке носила. Как-то раз ты зацепилась им и чуть не задохнулась, еле откачали. С тех пор я спрятала его от греха.
Она перекрестилась и поклонилась образам в красном углу, где тускло теплилась лампадка, освещая богатый иконостас.
Не раздумывая, я вставила ключ в замок. Щелчок — и крышка подалась. Затаив дыхание, я распахнула ее.
Внутри, словно осколки звезд, заточенные в дерево и металл, мерцали драгоценности. Рубины, словно капли запекшейся крови, сапфиры, цвета глубокого ночного неба, изумруды, напоминающие о первых весенних листьях, и бриллианты, играющие всеми цветами радуги. Они покоились на подкладке из потемневшего от времени бархата, когда-то, вероятно, королевского пурпурного цвета. Но больше всего мое внимание привлек лист пергамента, сложенный вдвое и лежащий поверх сокровищ.
Я взяла его в руки и развернула. Это было письмо, написанное рукой самой Феодосии Морозовой, в котором она признавалась своему сыну Ивану, что его отец — вовсе не боярин Морозов, а сам царь Алексей Михайлович Романов*.
