Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

class="p1">Кикимора, словно очнувшись, шумно отхлебнула из кружки, затем с хрустом разгрызла карамельку.

— Ляпа хитростью её открывала, — проговорила она, растягивая слова. — Но какой — я не скажу. — Она подмигнула, явно наслаждаясь моментом, и снова приложилась к чаю.

Вадим нахмурился, мысли метались в поисках решения. Внезапно его осенило.

— Авдотья, а что если зеркало поднести? — выпалил он.

Кикимора поперхнулась, задела кружку — чай плеснул через край, капли разлетелись по столу.

— А что, давай, тащи его сюда! — воскликнула Евдокия, и в её голосе прозвучало нечто похожее на азарт.

Вадим невольно вспомнил миф о Медузе Горгоне — о том, как её смертельный взгляд обращал в камень всякого, кто осмеливался взглянуть ей в глаза. Но храбрый Персей победил чудовище, используя зеркало щита…

Они быстро нашли небольшое зеркало — старое, с помутневшей амальгамой, но достаточно ясное, чтобы отразить. Вадим осторожно поставил его напротив книги, стараясь не смотреть прямо на зашитый глаз.

Авдотья достала тонкую шёлковую нить, её пальцы дрожали, но движения оставались точными, выверенными. Она ловко подцепила ниткой край века, медленно потянула…

Глаз раскрылся.

Зрачок, мутный и зловещий, уставился прямо перед собой — но увидел лишь своё отражение в зеркале. На мгновение он замер, будто пытаясь осознать увиденное, затем закатился, словно разочарованный.

И тут же раздался тихий, но отчётливый щелчок. Книга дрогнула, её переплёт слегка разошёлся, обнажая пожелтевшие страницы.

Авдотья медленно, почти благоговейно, приподняла крышку. Перед ними лежал древний манускрипт — тайны, запертые веками, наконец, приоткрыли свой покров.

Внутри книга оказалась настоящим сводом мрачных откровений. Страницы, пожелтевшие от времени и пропитанные едва уловимым запахом тления, были щедро украшены рисунками — жутковатыми, но исполненными с пугающей тщательностью. На них застыли мертвецы в разных стадиях разложения: кто‑то с запрокинутой головой и остекленевшими глазами, кто‑то со скрюченными пальцами, будто всё ещё цеплялся за жизнь. Тени на рисунках казались живыми — они шевелились при движении пламени свечи, словно пытались вырваться из двухмерного плена.

Авдотья осторожно перелистывала хрупкие листы, пока не нашла нужную страницу. Вверху витиеватым почерком, будто выписанным чернилами из пепла, значилось:«Вызов покойников». Ниже шёл текст — не прозаический, а словно заклинание, облечённое в стихотворную форму:

Прочувствуй холод последних минут,

Дыханье жизни, что вот‑вот уйдёт. Впусти в себя их боль и страх, Пусть станет частью тебя их прах.

Вадим, не отрывая взгляда от страниц, нервно сглотнул. Затем, словно очнувшись, повернулся к кикиморе:

— Можно эту книгу забрать?

Кикимора медленно поставила кружку на стол. Звук получился неожиданно громким в напряжённой тишине. Она склонила голову, изучая парня своими пронзительными, не по‑старушечьи острыми глазами.

— Можно, — протянула она, — но сперва докажи, что ты достоин. Как вызывать сумеешь — так и бери. А пока что… нет.

Затем она перевела взгляд на Авдотью. В этом взгляде читалось нечто большее, чем просто слова — целая история, скрытая от посторонних ушей. Кикимора произнесла тихо, почти шёпотом, но так, чтобы обе стороны услышали:

— Мороз крепчает.

Эти слова повисли в воздухе, словно ледяные кристаллы. Авдотья едва заметно кивнула — видимо, смысл фразы был ей понятен. Вадим же ощутил лишь холодок вдоль позвоночника, но спросить ничего не успел: кикимора уже отвернулась, будто разговор был окончен.

10 глава. То не к добру это, не к добру!

— От ятить растудыть! Ты чем меня слушаешь, а?! — вскипела Степанида, всплеснув руками. — Енто дело рук нечисти, я тобе говорю!

— Какой ещё нечисти, Степанида? — устало парировал Егоров, поправляя на плече сумку с инструментами. — Мужик, видать, наркоман либо с ума сошёл — вот и полез в озеро купаться, да там и замёрз. Обычное дело.

— От, ты человек хороший, да бестолковый! — Степанида шагнула ближе, глаза её горели неподдельным волнением. — Я ж тебе сказывала: та баба, которую он прибить хотел, видела, как на него волк белый кинулся! Сама еле ноги оттуда унесла, и жива осталась!

— Ой, ну какие волки, Ильинична… — Вадим махнул рукой, продолжая развешивать гирлянду на окно веранды. — Той женщине, может, с испугу чего привиделось. Чего только людям не мерещится.

— Вот Фома неверующий! — Степанида упёрла руки в бока. — А как тогда объяснить, что его баба в тот же день в лес ушла — и тоже замёрзла? В один день, слышь?!

Вадим замер, гирлянда повисла в его руках, словно застыв в воздухе. Он медленно повернулся:

— Да, это странно… Но почему сразу нечисть? Может, случайность?

— А хто же ещё? — Степанида понизила голос, и в нём зазвучали зловещие нотки. — Два охотника замёрзли, пара гастарбайтеров…А я тут ещё узнала: померли те, кто Снегурочку нашу видел. Окурат те, кто про неё слух пускал. Можа, она — предзнаменователь смерти. Можа, сама уводит в лес, заманивает…

— Ну какой она предзнаменователь смерти, Степанида? — Вадим попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Просто местная легенда, не больше.

— А ты чего так мялок реагируешь, а? — старуха прищурилась, в её взгляде мелькнуло подозрение. — Видел её, что ли?

Вадим промолчал. Степанида резко прикрыла рот рукой, глаза её расширились:

— Абааа, видел, значить!!! — она ринулась к нему, схватила за рубаху и затрясла. — Аааа, сынок, видел, спрашиваю тебя?!

— Ой, ну видел… на дороге, — выдавил Вадим, сам не понимая, зачем признаётся.

— Ооой, касатик!!! Ой, родненький!!! — запричитала Степанида, схватившись за грудь. — То не к добру это, не к добру! Беда идёт, чую… Беда!

Проводив истерично причитающую Степаниду, Вадим плотно закрыл за ней дверь, словно пытаясь запереть снаружи вихрь тревожных слов и мрачных предчувствий. Затем подошёл к окну, щёлкнул выключателем — и старая гирлянда вспыхнула тёплым, мерцающим светом. Разноцветные огоньки заиграли на стёклах, отбрасывая причудливые блики на заснеженный подоконник.

За окном царила зимняя сказка. В безмолвной вышине медленно кружились снежинки — то ли танцуя в невидимом вальсе, то ли неспешно спускаясь с небес на землю. Они ложились на ветви старых яблонь, на покатую крышу летнего умывальника, на заснеженную тропинку, превращая обычный двор в зачарованное царство. Воздух за стеклом казался густым и пушистым, словно набитый мягким белым пухом.

Вадим подошёл к конвектору, включил потеплее. Он опустился на скрипучую кровать, повернулся на бок, и веки сами собой стали тяжелеть.

Сон накатывал плавно, как тёплый прилив: сначала отступили тревожные