Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын
Они сели за стол, и я почувствовал, как в комнате нарастает то напряжение, которое бывает перед важным решением.
— Я думал об этом всю ночь, — начал я, обводя их взглядом. — Мы стоим перед выбором, который определит всё, что будет дальше. Мы можем оставаться здесь, на орбите, и продолжать наблюдения. Или мы можем спуститься на поверхность. Я хочу услышать каждого из вас.
На мгновение в отсеке повисла тишина. Потом Тигран отставил кружку и подался вперёд.
— Я — за спуск, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Мы не можем понять эту планету, не коснувшись её. Спектрометры и радары дают нам картину, но это лишь тени. Настоящее — там, внизу. Но я хочу, чтобы мы сделали это правильно. Не как захватчики, а как гости. Первые шаги должны быть осторожными, почти незаметными.
— Тигран прав, — сказал Михаил, и я видел, как его толстые пальцы, привыкшие к работе с живыми существами, сжали планшет, как будто он держал в руках что-то живое. — Я видел океанские аномалии. Они не поддаются объяснению с орбиты. Нам нужно быть там, чтобы понять, что это. Но я тоже согласен: мы не имеем права вторгаться, нарушать, подчинять. Если там есть жизнь — и я почти уверен, что она есть, — мы должны быть уверены, что наше присутствие не причинит ей вреда.
— Научный интерес превыше всего, — добавил Пётр Ильич, и его голос, всегда спокойный и ровный, теперь звучал особенно твёрдо. — Но есть принципы, выше даже науки. И один из них — не навреди. Мы должны действовать так, чтобы планета не заметила нашего присутствия. Как если бы мы были просто случайными наблюдателями.
Воронов, сидевший напротив меня, молчал дольше всех. Но когда он заговорил, я услышал в его голосе ту же осторожность, которую чувствовал сам.
— Я — за спуск, — сказал он. — Но я хочу, чтобы мы были готовы к любой неожиданности. Мы не знаем, что нас ждёт внизу. Мы не знаем, есть ли там жизнь, и если есть — как она отреагирует на наше присутствие. Поэтому я предлагаю, чтобы первая группа была небольшой — четыре человека, не больше, — и чтобы она действовала по заранее разработанному протоколу. Не касаться ничего, не оставлять следов, забирать только минимальное количество образцов.
— Я поддерживаю Воронова, — сказал Королёв. — Одна группа, минимум контакта, строгий протокол. Если всё пройдёт хорошо — будем расширять присутствие. Если нет — вернёмся и пересмотрим план.
Я перевёл взгляд на Леонида Владимировича, который молчал до сих пор. Он сидел с кружкой в руках и смотрел на планету за иллюминатором. Казалось, он слушал что-то, чего не слышали мы.
— Леонид Владимирович? — спросил я.
Он медленно повернулся ко мне, и я увидел в его глазах ту же мудрую улыбку, что и всегда.
— Я помню, Андрей Леонидович, — сказал он, — один разговор с дедом. Мне было двенадцать, и мы сидели на крыльце в Чернигове. Я спросил его: «Дед, а что самое главное в жизни?» Он помолчал, а потом сказал: «Самое главное — чтобы твой приход не стал для кого-то бедой». Я тогда не понял. А теперь, глядя на эту планету, я понимаю.
Он поставил кружку на стол и подался вперёд.
— Мы прилетели сюда не для того, чтобы завоевать. Не для того, чтобы объявить себя хозяевами. Мы прилетели для того, чтобы понять. И если мы спустимся на эту планету, мы должны помнить: мы гости. Мы должны быть тихими, незаметными, уважительными. Мы должны оставить после себя только следы понимания, а не следы присутствия.
Он замолчал, и я почувствовал, как его слова повисли в воздухе.
— Я — за спуск, — сказал он. — Но я хочу, чтобы мы помнили: это не наша планета. Мы здесь в гостях, и мы должны вести себя как хорошие гости.
Я поднялся из-за стола и подошёл к иллюминатору.
— Я слышал вас всех, — сказал я. — И я благодарю вас за вашу мудрость. Мы спустимся на планету. Но мы сделаем это правильно. Одна группа — четыре человека. Никаких следов — не оставляем ничего, кроме отпечатков ног, и даже их постараемся скрыть. Минимальный контакт с окружающей средой. Никаких образцов, которые нельзя будет вернуть без ущерба. Если увидим признаки жизни — ни одного резкого движения. Мы будем наблюдать, слушать, чувствовать. Мы будем гостями.
Я обернулся и посмотрел на них.
— Кто готов войти в первую группу?
На мгновение они замерли. Потом Воронов поднял руку — спокойно, без лишней торопливости, как человек, который давно знал, что будет в этой группе. За ним — Тигран, и его глаза горели тем же огнём, что и в первый день знакомства, когда он показывал мне своих цианобактерий. Помедлив, Леонид Владимирович тоже поднял руку, но я увидел, как его взгляд встретился с моим, и я понял, что он предлагает себя не из желания быть первым, а из готовности помочь, если что-то пойдёт не так.
Я посмотрел на Михаила. Он сидел, слегка наклонив голову, и я видел, как его пальцы — толстые, сильные, привыкшие к работе с инструментами и с живыми существами — сжались в кулак, а потом разжались.
— Миша, — сказал я. — Ты нужен нам там. Ты лучше всех нас чувствуешь жизнь — не в пробирках, а в том, как она дышит, как движется, как пахнет. Без тебя мы будем слепы.
Он поднял голову, и в его карих глазах мелькнула та же тёплая искорка, что всегда появлялась, когда речь заходила о его подопытных, о козах, о лаборатории, о живом мире, который он понимал лучше, чем кто-либо из нас.
— Я готов, — сказал он просто, и в этом слове не было сомнений.
— Тогда нас четверо, — сказал я. — Я, Тигран, Воронов, Михаил. Мы спустимся первыми. Завтра. После полуночи, когда планета будет повёрнута к нам тёмной стороной. Никто нас не увидит. Никто нас не заметит. Мы вернёмся через сорок восемь часов.
Я перевёл взгляд на Леонида Владимировича. Он всё ещё держал руку поднятой, и я почувствовал, как внутри меня поднимается благодарность за его готовность, за его тихое мужество.
— Леонид Владимирович, — сказал я,
