Дела одного Мастера - Лиса Самайнская
– Не думаю, – покачал головой Андрей. – Все, наоборот, будут бояться идти по его стопам, как узнают о Кришне.
– Это кто?
– Да не отвлекайтесь. – Константин постучал ручкой по столу, привлекая внимание Жилина к документам. – Заполните и идите.
– Вы чего, какое «идите»?! А кто Мастер-то?
– Жилин, три подписи – и свободен.
Дана почувствовала, как потеют ладони и одновременно леденеют пальцы. Она свернула к коридору и увидела на маленькой кухне Лешу и Диму, на руках которого сидела Груша.
– Поверить не могу… – Дима уткнулся лицом в собаку.
– Мне жаль Монику Денисовну… – вздохнул Леша. – Она после Николая Валерьевича приехала в слезах… Закрылась в кабинете, час ее не видно и не слышно было… А вышла уже вот такая…
От радостного настроения не осталось и следа. Не может быть, чтобы там сидел ОН…
Дана зашла в комнату, отделенную от допросной односторонним стеклом. Было темно, и единственным источником света служила тусклая лампа, освещающая силуэты Моники и Ильи.
– …ты поторопился. И начал ошибаться. Стоит отдать должное Маргарите – без нее ты бы не вышел на свет так явно и дерзко…
Дана прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя ком в горле, сердце ее бешено колотилось.
Она ведь нашла его. Она выманила его. Заставила действовать быстрее. Небрежнее. И все ради мести чертовому Жилину. Она продумала скульптуру. До мельчайших деталей. Она была готова смотреть, как Он убивает на ее глазах. Она думала, что ей станет легче, когда она увидит боль и страдания на лице Жилина. Ведь Сережа умирал в муках, которые были намного хуже…
Дана пыталась оправдать свои действия, искала утешение в мысли о том, что все это было ради Сережи. Но даже это не приносило ей покоя. Наоборот, ее терзали сомнения, словно она сама стала частью этого ада. Разум отказывался принять тот факт, что она могла быть причиной чужой боли. Дана чувствовала себя преданной.
Как она могла так ошибиться?
Внутри нее бушевал шторм: гнев на Жилина за то, что он все еще жив. Ненависть к себе за то, что опоздала. Страх перед тем, что все это может вскрыться. Ее мысли были полны «если бы» и «что, если», и с каждой новой идеей приходило новое разочарование.
Дана ощущала себя потерянной в этом мире, где справедливость казалась недостижимой. Она хотела кричать, но вместо этого лишь молчала, сжимая кулаки до белизны. Она хотела бы изменить ход событий, но понимала, что уже не может ничего сделать. И чувство безнадежности постепенно поглощало ее все сильнее…
– …Ты и есть та самая точка абсолюта, после которой мораль начинает искажаться так, как тебе удобно – лишь бы не признавать, что чудовища, с которыми ты боролся, навеки поселились в тебе и сожрали с потрохами твою личность…
А чем она занималась всю жизнь? Пыталась найти виновников. Встретиться с братом. Она так часто видела его в детстве. Пока мать не завопила, что это ненормально.
Статьи и правда были идеальными…
Она знала, что Мастера разозлят письма Монике. Она ожидала, что убийца будет пытаться доказать, что это не он. И ведь на Кришне он не сдержался. Написал настолько сухо, насколько смог.
Но что теперь? Что дальше? Она не сможет продолжить его дело. Слишком страшно. Слишком опасно.
Слишком.
Она не станет даже подмастерьем. Ей недоступен этот уровень. Этот реквием так и останется недописаным. Вот только вряд ли забудется. Тень дел Мастера теперь навсегда ляжет над Черепинском.
Дана сползла на пол. Плечи ее вздрагивали, дыхание сбилось. Из ее глаз не текли слезы, но все тело будто накрыло волной беззвучного плача.
Из сумки вывалилась потрепанная записная книжка.
Эпилог
Неудивительно, что понедельник считается тяжелым днем. По западнохристианской традиции в один понедельник Каин убил Авеля, во второй были разрушены Содом и Гоморра, а в третий родился Иуда Искариот, предавший Иисуса. Еще и Господь при сотворении мира ни разу в этот день не сказал «хорошо», как делал в остальные дни.
Но в этот раз понедельник был другим.
Несмотря на приближение зимы, было очень тепло. Даже моросящий с утра дождик не так расстраивал благодаря вышедшему солнышку.
На автобусной остановке, недалеко от больницы, уже кипела жизнь. Множество людей выгружали вещи. В Черепинск начали приезжать целыми семьями.
Моника стояла неподалеку с небольшим пакетом, в котором были различные восточные сладости и фрукты. На ней был изумрудный плащ, из-под которого выглядывала белая рубашка. Заметив Диму, она помахала ему, и тот быстрым шагом направился к ней.
– Извините, долго не мог пройти, там бабулька столько сумок выставила…
– Ничего-ничего, держи. – Она протянула ему пакет. – Пожевать в дороге.
Дима стоял с сумкой в одной руке и переноской с Грушей в другой, его взгляд метался по земле. Время тянулось крайне медленно.
Моника пыталась найти слова, чтобы развеять неловкость, но мысли путались. Каждый из них ждал, что другой первым нарушит тишину. Дима нервно теребил край своей сумки, ощущая на себе взгляд Груши, которая невинно смотрела на него, не понимая происходящего.
– Ты только сильно далеко пока не уезжай, – сказала Моника. – Боюсь, что тебя еще пригласят в суд…
– Я понимаю, конечно.
– Извини еще раз, что так вышло…
– Да нет, что вы. – Он покачал головой. – Я рад, что смог помочь… Хоть так…
Многое хотелось обсудить. Многое сказать. Но как будто уже не стоило.
Особенно не хотелось говорить о нем.
– Моника Денисовна, – начал Дима, опуская взгляд на Грушу. – Что будет с Даной?
– Боюсь, что ничего. – Она тоже посмотрела на собачку, радостно виляющую хвостом. – Там отец ее, Виктор Белых, Матвея Захарьевича подключил. Вероятно, оформят все так, будто это была такая секретная операция. Но в участок дорога ей, конечно, будет закрыта…
– К матери в столицу, наверное, отправят…
– Да. Думаю, да…
Моника присела, тыкая пальцем Грушу в носик через тонкую сетку.
– Лешу теперь нормально оформили. График ему хороший сделали. Видел бы ты его. Оказывается, симпатичный парень. А я думала, у него от природы такие глаза красные и опухшие.
– Ну, вы все равно поосторожнее с журналистами там… – сказал Дима.
– Да, Машеньку проверили вдоль и поперек, – усмехнулась Моника. – А еще всех ее друзей и родственников.
– Правильно…
– Да…
Особенно внимательно отнеслись к ее проверке после того, как она получила разрешение закончить документальный роман о Мастере. Это была ее личная инициатива.
Моника встала и по-дружески похлопала Диму по плечу.
– Не кисни сильно.
Парень усмехнулся.
– Ни девушки, ни друга, ни работы…
– Лучше уж так, чем те, которые у тебя были, согласись.
– А вы? – неуверенно спросил Дима. – Тут останетесь?
– Да. Не представляю, куда
