Цин-Цин - Александр Науменко
— Уйди, — тихо сказала мать.
— Мама, я не…
— Уйди, Календис. Оставь меня.
Дочь постояла еще мгновение, глядя на нее с мольбой и отчаянием. Потом резко развернулась и почти выбежала из покоев, оставив после себя лишь легкий шлейф аромата ночных фиалок и звенящую в ушах тишину.
Цин-Цин осталась сидеть одна. Чаша с чаем давно остыла. Она смотрела, как причудливые облака, похожие на диковинных зверей, полностью затянули луну. И впервые за много веков она почувствовала себя не просто одинокой. Она почувствовала себя старой.
И вот теперь, в этой ледяной тьме, она вспомнила эти слова. И голос дочери зазвучал в её ушах, но уже искажённый, злобный:
— Ты боишься меня, мама. Потому что я — твоя смена. Твоя смерть. Твоя замена.
— Нет… — прошептала Цин-Цин. — Это не ты…
Но голос продолжал:
— Ты держишься за трон, как утопающий за соломинку. А я уже здесь. Я уже в твоём сердце. Я — твоя тень. И однажды, в такой же тишине, я возьму всё.
Она лежала на спине, не в силах пошевелиться. Тени, верные слуги ночи, взбунтовались. Они отделились от стен и углов, вытягиваясь к ее огромной кровати, словно голодные, бесформенные твари. Их очертания колыхались, то сливаясь в силуэт долговязого мужчины с кинжалом, то распадаясь на множество шепчущих ртов. Звуки комнаты сошли с ума. Мерное тиканье каминных часов из чистого лунного камня превратилось в оглушительные удары молота по наковальне, отбивающие ритм ее панически колотящегося сердца. Легкий шелест шелковых занавесок у открытого балкона звучал теперь как злобный, ядовитый шепот, полный укоров и угроз.
Королева попыталась закричать, позвать на помощь, но невидимые путы сковали ее тело. Мышцы налились свинцом, язык прилип к нёбу, превратившись в непослушный кусок плоти. Даже веки, казалось, были прибиты к надбровным дугам, не позволяя ей закрыть глаза, отгородиться от кошмара. У окна, в зыбком лунном свете, пробивавшемся сквозь искаженную магией тьму, сгустилась фигура. Контуры той постоянно менялись. На мгновение Цин-Цин показалось, что это Эрик, ее давно погибший супруг, и его лицо было искажено гримасой немого укора, словно она была виновна в его смерти. В следующую секунду фигура превращалась в безликого убийцу с озера, того, кто когда-то едва не лишил ее жизни, и в его руке тускло поблескивал знакомый кинжал.
Но самым страшным был не кинжал. Самым страшным было то, что лица постоянно менялись, сливаясь в калейдоскоп ее потаенных страхов. Вот на мгновение в фигуре проступили черты ее младшей дочери, Лианны. Глаза той были полны слез и немого укора:
— Ты отпустила меня, мама, ты позволила мне уйти так далеко….
А вот фигура вдруг обернулась ее собственным отражением, но старым, дряхлым, с пергаментной кожей и пустыми глазницами. Воплощением ее страха перед увяданием и беспомощностью.
Фигура не двигалась, не приближалась, но ее молчаливое, осуждающее присутствие давило с физической силой, высасывая волю, вытягивая жизненные силы. Голос в голове стал громче, настойчивее. Он больше не шептал, он вещал, как беспощадный судья.
— Ты цепляешься за жизнь, которая давно тебе не принадлежит, — гремел он, используя интонации ее покойного отца. — Ты пережила всех, кого любила, и стала живым памятником самой себе. Твоя эпоха заканчивается!
теперь голос стал вкрадчивым и ядовитым, как у придворного интригана.
— Ты боишься будущего. Боишься сильной руки Галахада, который приберет к рукам твое королевство. Боишься ума Календис, которая видит твою слабость и презирает тебя за нее. Она не скорбит о твоей усталости, она ею наслаждается. Каждый твой вздох — это шаг к ее трону.
Фигура не двигалась, не приближалась, но ее молчаливое присутствие давило с физической силой, высасывая волю, вытягивая жизненные силы. Цин-Цин, правительница, пережившая войны, заговоры и предательства, безошибочно поняла, это не сон. Это было магическое вторжение самого гнусного толка, кошмар наяву, насланный прямо в ее разум, в ее душу. Цель была очевидна, не убить физически, но сломить, довести до безумия, вырвать под пыткой ужаса какую-то тайну, государственную или личную. Агрессор был невидим. Он действовал на расстоянии, используя фокус, артефакт, спрятанный где-то здесь, в ее святая святых.
«Нужно найти фокус, — билась мысль в ее парализованном мозгу. — Артефакт. Должен быть артефакт. Эта магия слишком прямолинейна, слишком груба, чтобы действовать без проводника».
Она пыталась мысленно «ощупать» комнату, сантиметр за сантиметром. Вот шкаф из черного дерева, подарок от лесных кентархов. Вот арфа из слоновой кости, на которой она часто играла. Вот шкатулка с письмами дочерей. Нет, все это было чистым, родным. Источник был чем-то новым. Чем-то, что появилось здесь недавно. Возможно, сегодня. Но кто? Кто мог войти в ее покои, самое охраняемое место во всем дворце, и оставить здесь эту мерзость? Слуги? Фрейлины? Стража? Круг подозреваемых был мучительно широк и одновременно узок. Это мог быть только тот, кому она доверяла. И от этой мысли ледяной ужас сжал ее сердце еще сильнее.
Изнутри ледяного паралича началось яростное, безмолвное сопротивление. Дух, закаленный веками правления, отказался сдаваться. Цин-Цин вцепилась в реальность, пытаясь сосредоточиться на единственном, что еще не было искажено, на тонком запахе лаванды, исходившем от ее подушки. Лаванда. Настоящая. Она здесь. Это ее спальня. Но ледяной туман кошмара продолжал просачиваться в сознание, вливая в уши яд сомнений и страха. Голос, не принадлежавший никому и в то же время собранный из всех ее страхов, шептал: «Ты слаба. Ты одинока. Все, кого ты любишь, покинули тебя. Твои дети ждут твоего конца. Календис и ее честолюбивый муж Галахад уже примеряют твою корону… Они предадут тебя, как предавали все остальные…». Она почувствовала, как ее воля, ее ментальные щиты, трещат по швам под этим безжалостным напором.
И в этот момент под тяжелым шелковым одеялом, прямо у груди королевы, где она обычно спала, свернувшись огненным клубком, что-то зашевелилось. Проснулась Фырка. Маленькая огненная саламандра, похожая на изящную ящерку, выточенную из раскаленного антрацита, с глазами угольками, пробудилась от острого дискомфорта. Во-первых, ее хозяйка, ее теплая, живая грелка, вдруг стала неестественно напряженной и холодной, как мраморная статуя. Фырка ненавидела холод всеми фибрами своей огненной души. Во-вторых, магический фон комнаты, обычно спокойный и умиротворяющий, был искажен до такой степени, что для ее тонкого восприятия он звучал как мучительный, высокий визг.
