Ювелир его величества - Рора Дон

даже сандалии скинуть? Выметайся и забирай свою грязь с собой! Приходишь когда вздумается! Какой это твой дом! Забудь сюда дорогу! Всю жизнь мучить меня собрался? И она с помощью магии подхватила инструменты из мастерской, что оставила с вчерашнего вечера на столе: напильники и надфили — вместе с ними захватила писчие принадлежности — и с силой швырнула в него. — Чудовище! — крикнула она, тяжело дыша, и заметила, как он стал медленно подниматься и явно намеревался покинуть ее дом. Отлично! Давно бы так! Но вдруг ей стало так обидно, что он уходит. Почему так быстро? Даже ничего не скажет? Вот и замечательно! Пусть молчит и идет! И она замахнулась простынями, чтобы подтолкнуть его к дверям побыстрее. Вдруг заметила легкое свечение на его груди. Это ее кулон так горел? Она пригляделась: по рукавам и спине расползались трудно различимые на темной ткани кафтана кровавые пятна. Она остановилась с занесенными руками, с обидой и злостью продолжая оглядывать его израненное тело. А он словно прочитал ее взгляд иначе, ухмыльнулся: мол, не дождешься, не уйду — подкинул ногой подушку и силой запустил в нее. — Ай! — вскрикнула она и чуть не потеряла равновесие. Это оказалось больно. Она потерла ушибленный бок. А он рванул простыни у нее из рук, по-хозяйски расстелил их на постели, закинул подушки и лег на прежнее место, как ни в чем не бывало. Закрыл глаза и сделал вид, что засыпает. Рида топнула ногой. «И даже не побить!» Она выскочила из комнаты, хлопнула дверью и сбежала вниз по лестнице. Уже у мастерской остановилась в замешательстве: и как же быть с ним дальше? Позволить остаться? Ведь все белье кровью перепачкает. Она с недовольством нахмурилась и зло посмотрела на дверь спальни. А потом этот хитрый старикашка ей устроит скандал: мол, его господин всю ночь пролежал в крови и никто ему даже питье не предложил. Рида решительно вошла в мастерскую. Достала с полок и из сундуков яшму, гематит и аметисты, что остались с прошлого раза, гранат и халцедон, которые она приобрела в лавках нижнего города уже позже и непонятно, какое чувство навело ее на эту покупку. Направилась на кухню и приготовила отвары из шалфея, ромашки и лаванды, которые также чудесным образом лежали свежесобранными в шкафчиках. Промыла и измельчила камни, смешала их с оливковым маслом и отваром, пропитала полученной мазью хлопчатую ткань, яшму очистила и нагрела в горячей воде, обернула смоченной в отваре тряпицей, бросила в травяной отвар два аметиста для настойки, сложила это все на поднос и поспешила обратно в комнату. «Он не должен так вваливаться в мой дом, — думала она, поднимаясь по ступенькам. — Здесь нет для него места. И я не лекарь, чтобы залечивать его раны. Так и быть, сегодня он останется до утра, но он больше не должен приходить».

Глава 12. Часть 7

Когда она вошла, он лежал с закрытыми глазами. Она поставила поднос на пол рядом с кроватью и толкнула его в плечо. — Встань и сними одежду. Я должна наложить лекарство. — Он не пошевелился. — Я знаю, что ты не спишь. Кого ты тут взялся обманывать? По его дыханию она легко определила, что он даже не задремал. С такими множественными порезами не удивительно. Он открыл глаза. — Покалечила, а теперь лечить собралась? — усмехнулся он, но поднялся и снял кафтан. Его тело испещряли ссадины, порезы и царапины, словно на нем практиковался неопытный точильщик. А огромные кровоподтеки на груди и спине сделали его похожим на перезрелый томат. И Рида могла бы поклясться, что кости на руках и правой ноге были сломаны и лишь недавно срослась. И куда его занесло на этот раз? Хотя она догадывалась. Только зачем он туда полез? Ведь знал, что его ждет. Она снова осмотрела раны: было бы проще закинуть его в чан с отваром и оставить полежать час-другой, вышло бы надежнее и быстрее. Но чаном такого размера она не располагала. Потому смочила тряпицу в лекарстве и легонько провела ею по груди. Он весь скривился, сжался, словно напился уксуса. — Терпи, — бросила она, — раз летаешь где ни попадя. — Ай! Ты решила, если я чудовище, то и боли не чувствую? Рида озадаченно застыла с занесенной рукой. Она и забыла про тонкую, ранимую душу этого создания. Он будет помнить все обиды даже в следующей жизни. — Не нужны мне твои камни и мази, — гордо заявил он. — Я высплюсь и к утру все само затянется. — И спать ты собираешься у меня дома? И как часто мне тебя здесь ждать такого побитого и изрезанного? Юсуф, ты не можешь являться в мой дом, когда тебе вздумается... Он усмехнулся и оборвал ее. — Ты боишься, ненаглядная моя, что я отпугну твоего нового воздыхателя? — Она смутилась. — Теперь ты желаешь получить развод? Я не против, только предупреждаю: мой брат спит и видит, как затащить тебя в свой гарем. Твой новый, добрый и надежный друг достаточно смел и глуп, чтобы жениться на тебе? Какой же он все-таки негодяй! Она вдруг осознала, как ненавидит этого человека. С раздражением бросила тряпицу в чарку с отваром и выругалась: — Да пропади ты пропадом, Юсуф! Он расхохотался и тут же скорчился от боли. — Так тебе и надо! — сверкнула она глазами. — Что б эти раны мучили тебя даже завтра поутру! — А, так значит, действительно собралась? — Он перестал смеяться и осторожно перевернулся на другой бок, разложил поудобнее подушки. Продолжил также с издевкой: — Что, крылатые ящеры в качестве мужей нынче не в почете? Не волнуйся, ненаглядная моя, никто не узнает, если ты сама не расскажешь. А когда с той бедой в песках разберемся, я тебя первый отпущу. И не бойся, не трону... если сама не попросишь. — Он смерил ее долгим взглядом. — А теперь дай мне поспать. Обещаю, утром ты меня здесь не увидишь. Ну, тронуть он ее не сможет. И она его точно не попросит. Но ее смутили его слова. Словно боль исходила не от его ран на теле, а спряталась в этих словах и сжигало его сердце. «Прямо тело война, душа поэта», — с иронией подумала она. И какое ей до этого дело? Быть может, если он так думает, то завтра не вломится к ней дом. Но она тихо сказала: — Я вовсе не стыжусь тебя, что б ты знал. И не собираюсь снова замуж. Я знала чудовищ и похуже