Томас-Бард - Эллен Кашнер
Так я и знал, что она это скажет. Музыкант наш послушал — испугался, уши прижал, что твой кролик. Потом поспешно спросил, будто хотел пресечь нашу ссору:
— А вот знаете ли вы загадки эльфийского рыцаря?
— Кое-какие знаем, — ответила Мег. — Но ты все равно расскажи.
Томас посмотрел в пол, потом себе на руки.
— Их бы лучше петь, — сказал он, — они просят музыки. Жаль, моя арфа сломана, потому что я сочинил кое-что новое и хотел испробовать, прежде чем спеть в Далките. — Он скривился, покачал головой и тяжко вздохнул.
— Что за беда? — спросил я.
Он улыбнулся, поднял глаза.
— Беда такая, что ей не поможешь. Не миновать мне в Далките позора, потому что как петь без доброй арфы? Ну да что есть, то есть.
— Разве там не будет других музыкантов? — спросила Мег. Она быстро смекает, как что уладить. — Возьмешь арфу на время у кого-нибудь из них.
— Ха-ха-ха, — хохотнул Томас. — Какую-нибудь развалину, колки вкривь и вкось, струны болтаются? Кто согласится дать мне хорошую арфу…
Голубые глаза Мег так и выкатились.
— Но отчего нет? Или ты всегда их разбиваешь?
— Разумеется, нет! — Томас подался к Мег. — Я скажу тебе, в чем причина, душенька моя: другие музыканты страшатся, что я возьму над ними верх.
— Да неужели?
И глядят друг на дружку, точно вот-вот сцепятся, и взъерошились оба, как собака с волком. Я не знал, то ли смеяться, то ли водой их разлить.
— Вот что мне пришло в голову, Томас, — сказал я. — Ты менестрель, но без арфы петь не можешь. Все менестрели такие или как?
Он недовольно глянул на меня, но не рассердился.
— Не иначе как ты наслушался Мюррея из Торнтона.
«Ты выбрал, бард, нелегкий путь —
Вот арфа», но сказал чудак:
«Могу без арфы как-нибудь,
Зато без голоса никак».
Что за глупая нескладица! Разумеется, я могу петь и без арфы. Что бы вы хотели послушать?
Мег улыбнулась, прикрывая рот рукой.
— Может, загадки эльфийского рыцаря?
— Спою. Я сочинил музыку и слова. Конечно, еще не совсем закончил, да и звучать без музыки они будут не слишком хорошо…
— Но все-таки спой, Томас.
Он расправил плечи, откашлялся, потеребил рукав, попробовал голос. Потом вскинул голову и запел:
Эльфийский рыцарь на вершине холма,
Чья дивная музыка сводит с ума.
Громко трубит в свой чудесный рог:
Летит звук на запад, летит на восток.
О, если б я однажды смог
Взять в руки тот волшебный рог.
Когда голос его зазвучал в полную силу, у меня по загривку мурашки побежали. Звонкий голос и такой чистый, словно прозрачное стеклянное окно, за которым видишь дальнюю даль, точно никакого окна и в помине нет.
Она не успела сказать пары слов,
Как рыцарь эльфийский явился на зов:
«Не странно ли это, моя госпожа,
Что к вам, бросив музыку, я прибежал».
Томас пел, и сказание об эльфийском повелителе вставало перед нами как наяву — как он пришел требовать любви от дамы, его призвавшей, и как, добившись своего, захотел лишить ее жизни, чтобы дама более не была над ним властна; но дама затевает с ним игру в загадки и тем выигрывает себе свободу.
Что же в мире громче горна,
Что острей колючек терна?
Не знаю, куда уж арфе петь лучше, чем пел он сам. Голос Томаса переливался, как журчание ручья или трели скворца; но все же то пел человек, не вода и не птица, и одна нота выходила краше другой:
Гром небесный громче горна,
Боль острей колючек терна.
Злость зеленее весенней травы,
И нет никого опасней, чем вы.
Саму историю я знал, но были в ней строчки, которых я раньше не слышал — то ли так ее рассказывают на том берегу реки, то ли их сочинил сам Томас, неведомо.
Допев, он застыл — глаза прикрыты, нежные руки музыканта сложены на коленях — и сидел, точно околдованный собственной песней.
Мег встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб.
— Томас, — говорит, — с арфой ли, без арфы ли, а музыка в тебе живет настоящая.
Он взглянул ей прямо в глаза, но весь вспыхнул — ровно застыдился, будто мы о нем узнали что-то такое, чего он выдавать не хотел.
— Да, — сказал он и пожал плечами, — музыка, если больше нет ничего иного. Но так устроен мир: всяк зарабатывает, чем умеет.
— Будет тебе, — пожурил его я, — что постыдного — слагать песни? Добрая песня что доброе колесо, или горшок, или, скажем, гребень — она настоящая, честная.
— Горшок, — сказал Томас. — Или гребень. Честное ремесло, честная торговля. — Он встряхнулся, как собака от блох, потом коварно улыбнулся мне. — Что ж, не так уж плохо. Может, стоит открыть лавочку: хорошие новенькие рифмы на продажу. Поношенные истории за пол цены.
— Да, лавочку, — посмеиваясь над его самолюбием, подхватила Мег, — а за прилавком поставить добрую женушку, пока ты блуждаешь по холмам весь день напролет, охотишься на стихи и сказания.
— Никакая женушка и в подметки тебе не годится, Мег-хлопотунья, — сказал музыкант, наклонился и поцеловал Мег в сморщенную щеку; но она и браниться на него не стала за такую дерзость.
— Утром я уйду, — объявил он, — и надеюсь поспеть в Далкит до конца празднества. Оно затянется не на один день. Дочка Колдшилда выходит за барона Далкита, так что явится великое множество гостей, будет пиршество и песни, осанны и аллилуйи, жонглеры, менестрели и ученые медведи. Герцог Колдшилд послал мне особое приглашение на свадьбу, — он улыбнулся, — хотя от его дочки я такого не дождался. Как думаете, по нраву ей придется моя новая песня?
Нехорошая у него была улыбка, неприятная, словно он затевал нечто тайное.
— Может, придется, а может, и нет, — ответил я. — Но, сдается мне, это неподходящая песня для новобрачной.
— Да неужели? — ласково, вкрадчиво спросил менестрель, и лицо у него было — само удивление и невинность.
Да, подумал я, не иначе как он задумал недоброе.
— Песня о даме, которая призвала к себе эльфийского рыцаря? Может быть, супруге барона она и понравится; но говорю тебе, на празднестве такой песне окажут скверный прием!
— Ах, да ведь песня о даме весьма острого
