Томас-Бард - Эллен Кашнер
— Поосторожнее, Томас, — предупредила Мег, и голос у нее был такой же недобрый, как сама эта история. — Гляди, не позволяй, чтоб у тебя гордость шла поперек музыки: гордость скверный слуга и жестокий хозяин.
Томас так и вскинулся, и поглядел на Мег — я думал, он ответит ей резкостью, но менестрель пересилил себя и лишь сдавленно произнес:
— Я знаю. Госпожа моя, этого я испробовал вдосталь. Ты забыла добавить, что гордость к тому же горькая приправа. Госпожа моя, я исходил свет вдоль и поперек и знаю — тяжело в нем живется тем, кто родился без титула и богатства. Хорошо вам восседать тут, королевой кухонных горшков, повелителем овечьего стада, щедрыми и великодушными, — но я-то навидался, как истинный дар тратят попусту ради куска хлеба и как бывают сломлены лучшие из лучших. Никто не станет перевязывать рану, которая не кровоточит, и вкладывать золото в сжатый кулак, к чему бы ни призывал нас Господь. Бедный менестрель, который ради куска хлеба и ласкового слова бренчит по струнам, сидя в углу пиршественного зала у своего господина, без этого господина — никто и ничто, и имени его не вспомнят.
— Томас-Музыкант, — тихонько сказала Мег, — но песни твои — сама правда.
— О да. Как будто король осыплет меня за них золотом.
— Если золото — то, чего тебе нужно.
— А кому оно не нужно? — Томас подбросил свой браслет в воздух и ловко поймал одной рукой. Когда перед глазами у меня сверкнуло золото, я вновь отчего-то увидел Графскую ярмарку и кое-что еще, но об увиденном промолчал.
— Что мне нужно? От короля — золото, от знати — похвала и слава, за которую мне предложат мягкую постель везде, куда бы я ни пришел. Ах да, и еще роза от прелестной девы. — Музыкант склонил голову набок, но если он думал такими речами добиться похвалы от Мег, то значит, он глупее, чем кажется. А если не думал, то зачем вел такие речи?
Мег в ответ лишь фыркнула и яростно проткнула вышивку иголкой.
— Розу, надо думать, ты заполучишь без труда. Собой ты красавец и о себе высокого мнения. Королям и знати ты мог бы служить, чем сумеешь. Отчего ты выбрал музыку?
От таких слов Томас сначала онемел, но потом пожал плечами и ответил:
— Оттого, что она мне дается. Я хорошо владею этим ремеслом.
— Вот оно как, — сказала Мег, но лицо у нее было насмешливое — разве что не фыркнула. — Все равно что горшки лепить или гребни вырезать?
Ах ты моя разумница, его же слова против него самого и оборотила! Я вспомнил, как Мег таким же манером обошлась с Хью Рыжим, когда оба мы явились к ней свататься. Я-то знал, что умом не вышел, потому молчал — мне она и досталась.
Лицо у нашего гостя окаменело от ярости, но потом он все-таки улыбнулся.
— Госпожа моя, — говорит, — признаю, что встретил равного противника, и покорно оставляю поле боя за тобой. — Ис низким поклоном поцеловал узловатую, натруженную руку Мег!
— Обещаю, Мег, когда приду в другой раз, то сложу песню, правдивее некуда, чтобы понравилась только тебе, и спою лишь для тебя. В другой раз…
Мы с Мег переглянулись и увидели — нам обоим такое обещание по сердцу. Как бы строптив ни был Томас-Бард, а и обходительности ему было не занимать.
— Поглядим еще насчет твоей новой песни, — проворчала Мег. — Лучше оставь только мелодию, а слов не надо. Не очень-то я верю, что песня у тебя выйдет правдивая.
— Ваш покорный слуга, — сказал он и так и расцвел.
— Вот и ладно. А теперь сделай-ка для меня кое-что.
— Что угодно.
— Протяни вперед руки. Мне надо смотать шерсть, а Гевин не годится, у него они загрубелые.
Музыкант послушно вытянул вперед свои нежные руки. Мег размотала пряжу и натянула на них, так что пришлось ему сидеть неподвижно, пока она сматывала шерсть в аккуратный клубок.
— В путь тебе выходить лучше на рассвете, — сказала она. — День будет ясный, но морозный. Шарф на шее оставь, я тебе его еще раз жиром смажу в дорогу. Если пойдешь вдоль реки, к ночи доберешься до Окстон-Форда; там живет моя племянница, она тебя приютит на ночь — снесешь ей от меня кое-что?
— Разумеется, — сказал он ошарашенным голосом, каким и я всегда отвечаю Мег, когда ей что в голову взбредет. Но, когда вокруг тебя хлопочет такая хозяйка, чувствуешь себя как под крылом. Только Мег ослабила пряжу, Томас сразу улучил минутку, повел плечами, улыбнулся и говорит:
— А великанов по дороге никаких убить не надобно?
— Ну-ка хватит мне дерзить, и держи руки прямо, не то пользы от тебя не будет. — Она потянула пряжу. — От Окстона до Далкита есть дорога, но ты и без меня ее знаешь.
— Знаю, однако, если удача улыбнется, меня подвезут.
— Отчего не пойти сразу к королю? — спросил я. — Он-то заплатит щедрее любого барона.
Миг-другой Томас молчал. Потом сказал:
— Король сейчас в отъезде. Может и в Далкит пожаловать, а может и еще куда. Вы хоть видели, каков собой барон Далкита? Он бы в вашу дверь не прошел. Руки толщиной с бедра, а бедра — с хорошую молодую овцу. Говорят, доспехи ему подносят трое оруженосцев, а боевой конь у него — наполовину плужный. Я видел его на пиру у Колдшилда — запросто проглотит цыпленка в один присест, все равно что ты или я — персик. Но как ни странно, он обожает любовные баллады и рыдает в три ручья, если в них гибнут прекрасные девы.
Мег на это говорит:
— Знавала я однажды женщину, такую уродку, что она носила на лице покрывало, точно нехристь. Нижняя губа у нее свисала до пояса, а уши она подвязывала узлом на макушке.
По обычаю менестрелей Томасу полагалось в ответ поведать какую-нибудь не менее чудесную историю — так он и поступил. Рассказал он нам о языческом короле Орфео, жену которого похитил повелитель эльфов. Но Орфео был великим музыкантом и спустился за женой в подземную страну эльфов, и так сыграл там на своей арфе, что королева эльфов заплакала от жалости. Жене Орфео дозволено было вернуться в мир людей, в Срединные земли, да только вот беда: в Стране эльфов успела она съесть семь орехов, а эта волшебная
