Томас-Бард - Эллен Кашнер
По мне, так глупая выходка, и зря он надумал покрасоваться: почем ему знать, вдруг мы убьем его, чтобы ограбить? Я призадумался, давно ли менестрель скитается, если такое не смекнул.
Однако меня разобрало любопытство: сам я не больно много путешествовал, но всегда рад послушать, что делается в мире, ну а добрая история всегда ко двору. В наших краях гости редки, разве что странствующий монах случайно забредет. Не то чтобы к нам не захаживали музыканты. Один неизменно появляется на ярмарке, а другой как-то гостил у Лейврока Хью. Но такого, как сегодняшний гость, мы никогда не видывали. Неужто он и впрямь пел перед королем, спросил я себя, и неужто споет нам?
— Сэр… — начал я.
Но он вскинул руки — изящно, будто шествием каким распоряжался.
— Добрый человек, — говорит, — звания этого я не заслуживаю, как и любого иного. Я таков же, как все, только Господь по милости своей сподобил меня дарованием играть музыку и слагать песни и тем быть в фаворе у сильных мира сего.
Что сказать, я не из тех, кто признает свою промашку, если другие на нее указали; но гость наш изъяснялся и речисто, и вместе с тем так мудро — старику впору — ну, я и не огорчился. Да уж, в смекалке ему было не отказать, однако под этим небом места всякому хватит.
Я смолчал, а Мег у очага загремела посудой, переворачивая лепешки над огнем. Музыкант оглядел нас и повеселел — ни дать ни взять щенок, который думает, как бы половчее отвлечь хозяина, если разыгрался и устроил кавардак, пока носился туда-сюда с мячом в зубах.
— Друзья мои, — сказал он, — вы, конечно, слышали историю о кошке, которая говорила королям правду?
— Нет, не слыхали, — отозвалась Мег. По голосу ее ясно было — ей не терпится услышать эту историю, но Мег моя — само здравомыслие. — А ты, любезный, слыхал историю о парнишке, который болтал так много, что у него язык отвалился?
Скиталец расхохотался, но его тут же разобрал кашель.
— Нет, — хрипло отвечал он. — Поведай же ее, добрая хозяйка, — я собираю новые, неведомые истории, чтобы было чем поразвлечь слушателей, когда странствую.
Я затаил дыхание: вот сейчас ему влетит от Мег по заслугам. Она и в девушках никому не позволяла брать над собой верх. Уголки губ у нее опустились, а потом приподнялись — и она как расхохочется от всей души, не то что наш гость — тот скорее посмеивался.
Расхохоталась — и говорит:
— Ты, поди, знаешь великое множество историй. А мы их охотно послушаем, только сперва сними эту мокрую ветошь и поешь. Сейчас накинешь плащ Гевина, а спать тебя положим у очага.
Музыкант протянул нам ладони — мол, пустые.
— Добрые люди, мне нечем с вами расплатиться.
Мег в ответ прищелкнула языком. Только что улыбалась, а вот уже и рассердилась.
— У нас тебе не осенняя ярмарка на Михайлов день, малый, мы тут не торгуем. Послушай-ка, ты проделал долгий путь, так что пей, пока горячее, да ложись поскорее у огня, там отогреешься. А назавтра, когда одежки просохнут, переоденешься — и вот тогда уж ступай дальше своей дорогой, куда ты там торопился поспеть.
— Вы очень добры, — сказал он, вроде как удивленно. Кашлянул и встал, выпрямившись во весь рост, словно посреди пиршественного зала. Мой старый плащ едва доходил ему до колен, но сидел на нем лучше, чем на мне. Плечи у музыканта были широкие, крепкие.
— Мое имя Томас. Прозываюсь я Томас-Музыкант, а иногда Томас-Бард, — это если беру на себя труд сложить новинку, а не воровать старые песни у покойников.
— Ох уж мне эти новинки, — фыркнула Мег. — Ничего нет дурного в том, чтобы хранить верность старинным добрым песням.
Томас улыбнулся.
— И то верно. Но знать, владеющая старыми замками, любит, чтобы ее чествовали песнями поновее. Кто мы такие — спорить с богачами?
— Где уж мне с ними спорить, я их и близко не видала, — сухо сказала Мег. Вид у нее был строгий, но я-то знал — она собой довольна. — Ну, Томас-Музыкант, бери лепешку с огня, пока не пригорела, а хочешь медом полить — мед в горшочке.
Взяв с огня овсяную лепешку, гость вновь закашлялся.
— Держи вот, — сказала Мег и сама подала ему горшочек. — Еще сготовлю тебе отвара из луговой мяты, а горло обвяжешь шерстяной тряпицей в овечьем жиру. В такую непогоду по холмам блуждать — недолго лихорадку схватить, вон тебя уже как треплет.
— Я вовсе не болен, — каркнул гость, что твоя ворона. Но послушно отхлебнул горячий отвар и, дрожа, съежился у очага. Кашель его так и бил, все сильнее и сильнее. Мег в хворях понимает и, как их лечить, знает, — сколько она детворы выходила и на том берегу реки, и на этом. Музыканту было так худо, что он позабыл свою любезность и даже спасибо ей не сказал.
— Что за напасть, — просипел он. — Не потерять бы мне голос!
— Не тревожься, — утешила его Мег. — Арфа при тебе, можно играть на ней.
В ответ музыкант рассмеялся, и его опять заколотил приступ кашля.
— Да уж, под такую арфу только и плясать, — сказал он и давай разматывать просмоленную парусину и шерстяные тряпицы, да так небрежно — я диву дался. Потом поднял арфу повыше, показал нам. Вот беда — бок у нее был разбит в щепки, и струны свисали как попало.
— Полюбуйтесь, вот какова нынче арфа у Томаса-Музыканта. Постаралась нечисть на дороге, подсунула мне под ноги скользкую глину, а в придачу — камней потверже, чтобы я не прошел мимо.
— Так ты, поди, и сам весь в синяках, — тихонько сказала Мег.
Музыкант плечами пожал, закашлялся и в огонь сплюнул.
— Мои бока целы: я рухнул прямо на мою душеньку, что твой пьяный матрос в порту, которого ноги не держат. Ох ты, бедняжка моя, досталось тебе, верно говорю? — Все еще кашляя, он снова завернул арфу.
— Нельзя ли ее починить?
— Разве что в Далките, путь неблизкий, — сказал он и показал свой браслет. На этот
