Варяг IV - Иван Ладыгин
— Что, конунг? — спросил тот же молодой викинг. Но в его голосе теперь сквозило не только юношеское любопытство, но и пробудившееся доверие. Он действительно хотел знать.
Я позволил себе улыбнуться. Уверен, улыбка вышла загадочной. Улыбкой скальда, который знает конец саги ещё до того, как начал её рассказывать.
— Они шепчут мне, — сказал я, и голос мой стал ниже, интимнее, будто я делился великой, опасной тайной только с этим залом, с этими людьми. — Боги. Духи этой земли. И мой собственный разум, что помнит иные страны. Они говорят на ухо: чтобы Буян стал не просто клочком суши в холодном море, а царством… чтобы он цвёл, как яблоня в защищённом саду, чтобы он был крепок, как сталь в руках хорошего кузнеца… и для этого нужно не только грабить.
Я дал тишине растянуться, стать полной и тяжёлой, как спелый плод.
— Верьте мне, — сказал я, и слова легли на тишину, как отпечатки на снегу. — Даже когда я попрошу вас обменять меч на плотницкий топор. Даже когда мои речи покажутся безумием северного ветра. Обещаете ли вы слышать не слова, а смысл, что стоит за ними?
— Обещаем! — грохнули в ответ десятки глоток.
— Для этого, — продолжал я, и взгляд сам собой скользнул по знакомым, дорогим лицам, сидящим на высоком месте. — Нужно, чтобы у корней нашего древа были сильные и здоровые ветви. Надёжные. Чтобы они держали тяжесть будущей кроны. Верные!
Я повернулся к Лейфу. Он смотрел на меня, нахмурив свои светлые брови, не понимая, куда я клоню. В его огромной, простой натуре не было места для подобных аллегорий.
— Нужно, чтобы Лейф сидел в Альфборге. В своей колыбели… Как законный правитель, верный союзник и наш брат. Чтобы восток, земли за лесом, были нашими не силой страха и меча, а силой братства, чести и общего дела!
Ошеломление накатило на Лейфа, как внезапный штиль на бурное море. Вся его богатырская мощь, вся его готовность к действию замерли, обратившись в неподвижную глыбу. Только безмолвное изумление раздвинуло границы его синих глаз, сделав взгляд прозрачным и беззащитным, как у ребёнка, впервые увидевшего чудо.
А я тем временем уже повернулся к своему развеселому другу…
— Нужно, чтобы Эйвинд сидел здесь, в Буянборге. Хранил сердце нашей земли, когда мои ноги будут в другом месте. Чтобы здесь, в этой крепости, всегда был мой меч, моя честь и моё доверие, даже если самого меня не будет рядом.
Эйвинд побледнел, потушив свой румянец на щеках… Кубок в его руке дрогнул, и золотистый мёд расплескался, упав каплями на его колени. Он даже не заметил.
Все замерли, пытаясь осмыслить и переварить услышанное… Но я не дал им опомниться…
— А я сяду в Новгороде.
— В чём⁈ — рявкнул Асгейр, не выдержав и вскакивая со скамьи так, что она заскрипела. — В каком городе?
— В Новгороде, — спокойно повторил я, как будто это слово было таким же привычным, как «дом» или «корабль». — В новом городе. Который мы построим на месте сожженного Гранборга — там, где сходятся речные пути, там, где будут сходиться все дороги острова. Там, откуда будет идти наш закон, наша торговля, наша слава и наша воля.
Я обвёл взглядом это море поражённых лиц. Уловил в нём искры непонимания, страха перед новым, сомнения. Но уловил и другое — зачарованное любопытство. Огромную, пугающую, но манящую возможность. Мечту, которую ещё даже не успели облечь в слова.
— Так сказали мне боги, — добавил я в конце, слегка пожимая плечами, как будто речь шла о самом простом и естественном деле в мире. — И кто я такой, чтобы спорить с богами и снами?
Я поднял свой кубок, до самых краёв наполненный золотым мёдом.
— За Новгород! — крикнул я. — И за год, который перевернёт все щиты!
На миг по залу прошелестело одеяло тишины. А потом — его сорвало. Лавина. Рёв, взметнувший кубки и голоса в едином порыве, где сила давно обогнала смысл, а слепая, медовая вера взяла верх над разумом:
— ЗА НОВГОРОД!
Глава 3
Шестьдесят зим…
Возраст проплыл в мутном сознании, обретя вес и горечь.
Шестьдесят весен, отмеченных на резном столбе у дома…
Тело, которое когда-то было гибким луком, готовым в любой миг распрямиться и метнуть стрелу, теперь походило на старый, пересушенный щит: кости скрипели, суставы ныли, а кожа стала тонкой пергаментной оболочкой для усталости. И всё это — плата за одну ночь. За один пир.
Колль нехотя приоткрыл глаза. Мрак под пологом кровати смердел его собственной немощью. Он полежал, прислушался… За стенами горницы уже вовсю кипела жизнь: кто-то долбил топором по дереву, кто-то о чем-то оживленно спорил, и всё это обволакивало неустанное мычание скотины из хлева. Утро входило в свои права, невзирая на его личное состояние.
Старый викинг сдавленно крякнул в попытке отогнать назойливые обрывки воспоминаний. Ему до сих пор мерещились яркий свет факелов в высоком чертоге Рюрика, оглушительный рокот мужских голосов и тяжелый запах тушеного мяса с хмельным мёдом. Колль обязан был присутствовать на том пиру. Это был долг, ритуал и справедливая цена за сохранение своего места под этим солнцем. Отсутствовать — значило нарисовать на себе знак затворника, стать невидимым, а затем и ненужным. А он был слишком стар, чтобы исчезать, и слишком горд, чтобы позволить себя стереть.
Но как же он презирал всю эту показуху!
Примерно так же он презирал Рюрика…
С самых первых дней, когда слухи о чужеземце-трэлле, ставшем любимцем Бьёрна, поползли по острову, Колль чувствовал к нему глубокое инстинктивное отторжение. Оно зрело тихо и верно, как ржавчина на старом мече.
Первое, что настораживало — он был чужеземцем. Его кровь не знала песен Буяна, его предки не спали в курганах на их холмах.
Во-вторых, за ним тянулся рабский шлейф. Он поднялся из грязи, перепрыгнув через естественный порядок вещей, через иерархию, выкованную поколениями. Это было против природы, как если бы волк стал пасти овец.
И в-третьих, (пожалуй самое страшное) эти его идеи. Беспокойные и дерзкие, раздражающие до тошноты.
С этим своим «Новгородом» он явно взял лишнего…
Какой нормальный конунг додумался бы до такого? Никто не стал бы возводить новый город на священных костях Гранборга!
