Варяг IV - Иван Ладыгин
На всём лежала печать бережливости, кроме одного — золотой реки, что хлынула из глиняных чревов. Это было вторжение иного сезона. Густая, пьянящая эссенция лугов, насильно выплеснутая в каменный мешок зимы. Мы пили не столько мёд, сколько украденное у холода лето, и его хмельная сила была сладким бунтом против серой расчетливости.
Эйвинд уже вовсю разгонялся, рассказывая, судя по жестам, историю про медведя. Он вскакивал, приседал, изображал то зверя, то меня, и кубок в его руке описывал в воздухе опасные круги.
— … а он как зарычит! Я тебе говорю, сосны закачались! Иней с веток посыпался! А наш-то конунг — ни бровью! Стоит, рогатину в руках держит, будто не медведь на него несётся, а тёща недовольная за самовольную отлучку пришла выяснять отношения!
Громкий одобрительный смех прокатился по залу. Даже вечно хмурый Лейф позволил себе короткую улыбку.
За другим столом Торгрим и Асгейр склонились над расчерченной доской для хнефатафла. Костяные фигурки стояли тесным и задумчивым строем.
— Не может твой конь туда ходить! — ворчал Асгейр, тыча в поле толстым пальцем. — Ты правила забыл, кузнец? Конь ходит только как конь!
— Это ты забыл, что у меня тут два воина рядом стояли! — огрызался Торгрим, отпивая из своего кубка. — Смотри внимательнее, старый рыжий засранец! Твой король уже в мышеловке, а ты про коней говоришь!
— Мой король тебе ещё покажет, где раки зимуют! Дай-ка сюда кости, и решим, кто прав!
Они спорили, горячились, как малые дети, и от этого в моем теплом зале становилось только уютнее.
Я наблюдал за танцем службы в зале. Женщины, сгибаясь и выпрямляясь, несли яства и уносили пустошь. Среди них я разглядел вдову Торгильса — Ингигерд. Я вылечил ее, когда был обычным бондом. Она пронеслась мимо, как тихий корабль в бурном море пира. Наше молчаливое признание друг друга было красноречивее слов: кивок, поклон и мимолётная улыбка. В её взгляде я прочёл целую сагу: кровавый рассвет у ворот, погребальный костёр её мужа, великого воина, и ту странную, прочную тишину, что воцарилась между нами после.
Я был должен Торгильсу. И отдавал долг по крупицам: безопасностью под моей крышей, хлебом за моим столом для его вдовы. Но долг — он как река, меняет русло. Теперь он течёт к маленькому ребенку, которого я ещё не видел. К наследнику.
Мысль о том, чтобы стать ему крёстным, дать имя… это была не просто честь. Это был способ сплести концы и превратить долг в колыбельную для нового начала…
Астрид наклонилась ко мне: её губы почти коснулись моего уха.
— Я считала дни и… ночи без тебя. — прошептала она. — Они были очень-очень длинными. И пустыми. В доме гулял ветер, и мне казалось, что это ты ходишь по комнатам и не можешь найти себе покоя.
Её слова проникли в меня, как сильный хмельной мёд, и запустили тихую реакцию: кости стали мягче воска, дыхание — короче, а в груди зажглось маленькое неуклонное солнце. Весь мир превратился в ненужный фон для её лица. Я еле удержался, чтобы не схватить её за руку, не подняться и не унести ее в постель, подальше от этих глаз, от обязанностей, от необходимости быть конунгом.
— Астрид… — начал я, но провалился в неуклюжий хрип.
— Позже, — она отодвинулась на несколько дюймов. Её глаза блестели тёмным сапфиром, в котором была заключена наша будущая ночь. — Сначала ты должен накормить и потешить своих воинов. А потом… потом я позабочусь о тебе…
Я глотнул мёда большим, обжигающим глотком, пытаясь сбить этот пожар в горле. Не помогло. Стало лишь жарче…
Именно в этот момент один из молодых викингов, сидевших чуть дальше за столом, поднял свой деревянный кубок. Парень лет двадцати, со светлой, ещё не окрепшей бородкой и глазами, горевшими отвагой и той особой глупостью, что присуща юности, не видавшей ещё настоящей цены крови.
— Конунг! — крикнул он, и его звонкий голос перекрыл на миг общий гул. — Планы на весну есть? Куда направим весла? Пойдём на богатых и мягкотелых южан? Или, может, двинем к северному соседу? Ларсгардские ярлы точно ослабеют после смуты! Можно будет жирный кусок земли оттяпать!
Жадный шум одобрения прокатился по залу. Заблестели глаза. Застучали кубки и ножи о дерево столов. Все ждали привычного слова о добыче, о славе, о новых землях, которые можно взять просто потому, что они есть и они слабы.
Я медленно отставил свой кубок в сторону. Мёд внезапно показался мне слишком приторным и тяжёлым. Я посмотрел на эти лица — загорелые, обветренные, бородатые, оживлённые хмелем и перспективой. Они думали о набегах. О грабеже. О том, чтобы взять то, что плохо лежит. Как думали их отцы. И отцы их отцов…
А я думал о дорогах, которые нужно проложить так, чтобы по ним могли проехать телеги даже в распутицу. О погостах — центрах сбора и справедливости. О том, как поднять мельницы на каждом более-менее сильном ручье. Как очистить поля от валунов и пней. Как завести породистый скот, который даст больше мяса и шерсти. Как научить этих людей не только брать, но и строить…
Но сказать это вслух сейчас, в этом дымном зале, подвыпившим воинам, мечтающим о весенней добыче… это всё равно что плюнуть в очаг. Шипение и брызги будут, а толку — ноль.
Я плавно поднялся с места… Шум постепенно стих, как волны после брошенного камня. Сотни глаз воткнулись в мою фигуру.
— Думаю… — Я медленно обвёл взглядом зал, встречаясь глазами то с одним, то с другим. — Я думаю, что нанести ответный удар по тем землям, что когда-то принадлежали Харальду Прекрасноволосому, будет справедливо. По чести. Для острастки. Чтобы все помнили: Буян не согнулся. Буян не сломлен. Буян силён, и горе тому, кто тронет его.
Оглушительный рёв согласия потряс стены. Кулаки и ладони бахнули по столам, кубки коснулись губ, мед прыснул на бороды…
Я поднял руку, прося тишины.
— Но! Прежде чем идти и брать то, что лежит за морем… нам нужно кое-что построить здесь. На этой земле. Этой зимой. Пока лёд держит и волки
