Варяг IV - Иван Ладыгин
Он помолчал, глядя на меня. Пламя очага отражалось в его глазах — маленькие, прыгающие огоньки. Потом он вдруг ухмыльнулся.
— А давай, за него! — Эйвинд снова поднял свой рог, хотя тот был уже почти пуст. — За друзей! За тех, кто выжил! И за тех, кто не смог… чтобы они в Вальхалле за нас тоже выпили!
— За друзей, — тихо ответил я.
Мы осушили то, что осталось в кубках. Мёд в этот раз показался мне невероятно горьким. Горечь была не на языке — она была где-то глубже. В горле. В груди. Она осталась там надолго, даже когда я поставил пустой рог на землю и закрыл папку с дощечками.
Снаружи, за толстыми стенами хижины, завыл ветер. Настоящий зимний ветер Буяна — долгий, тоскливый, знающий все песни мёртвых и все тайны льда. Он пробирался сквозь щели в брёвнах, шевелил тяжёлую шкуру у входа, гудел в лесу, как великан в печали.
Но внутри было тепло. Были голоса — хриплые, усталые, но живые. Была игра в хнефатафл — тихие споры, стук костяных фигурок по дереву, азартные возгласы. Был Эйвинд, который уже снова что-то рассказывал соседу — какую-то невероятную историю о прошлой охоте, размахивая руками и чуть ли не опрокидывая чей-то кубок. Был запах — дым, мясо, мёд, человечество.
Был я. Рюрик. Конунг. Человек с папкой записей на коленях и с тяжестью на душе, которая, казалось, никогда не станет легче. Но которая сейчас, в эту зимнюю ночь, в этой дымной хижине на краю леса, была хоть и тяжела, но своя. Принятая. Как этот остров. Как этот холод. Как эти люди — шумные, грубые и верные.
Я глубоко вздохнул, а потом снова открыл папку, взял стило и продолжил писать. Следующая строка. Следующая идея. Следующий шаг в том бесконечном пути, который я для себя выбрал. Или который выбрал меня.
Зима будет долгой. Холодной. Голодной. Но она закончится. Как заканчивается всё на свете. И когда она закончится, мы должны быть готовы. Все. Вместе.
Глава 2
Дорога в Буянборг дышала под нами, как тесто под тёплой ладонью. Мы делали её шире с каждым шагом, с каждым скрипучим поворотом полозьев. Пятьсот ног, двести пар лыж, бесчисленные сани — всё это вдавливало снег в плотный, зернистый наст, проминало его до самой мёрзлой земли, до твёрдой памяти летней тропы.
С остальными отрядами мы сошлись на перекрестье лесных троп, где старые камни указывали путь к разным концам острова. Они вышли из чащи беззвучно, как серые тени, обросшие инеем и усталостью. Но когда тени смешались с нами, они стали людьми — заговорили хриплыми голосами, засмеялись, показали свою добычу. Общая тяжесть на санях и запах крови еще крепче сплотили нас.
Мы прошли через главные ворота города, люди притихли в изумлении: они видели, как неделями уходили на промысел маленькие группы, а вернулась целая лавина, гремя полозьями, гружённая тушками лосей и кабанов, связанными в тюки шкурами, мешками с кореньями и сушёными ягодами, собранными вейцлой с дальних, занесённых снегом хуторов.
Сани скрипели и проваливались под тяжестью. Воздух над нашим шествием гудел от голосов, смеха, окриков, пах дымом походных костров, потом, кровью и хвойной смолой, которой смазывали полозья.
Но первым делом всегда мертвые…
Родители покойного Нансэна ждали у входа в свой двор, будто знали час нашего прихода. Старый бонд, Халльгрим и его жена, Гудрид, уже всё знали… Весть в таких делах летит быстрее лыж и ветра.
Мы подкатили сани с их сыном прямо перед ними. Синий плащ, в который был завёрнут молодой парень, уже покрылся тончайшим кружевом инея. Я сам снялтопор с его груди и протянул отцу.
— Он встретил медведя лоб в лоб, — сказал я. — И я точно знаю, что он вошёл в Вальхаллу с оружием в руках и без единого пятна трусости на своей чести. Вы родили героя!
Халльгрим взял топор и резко кивнул, будто рубил этим кивком пустоту перед собой. Гудрид сделала шаг вперёд, опустилась на колени в снег и провела ладонью по синей шерсти плаща, медленно, будто гладила спящего сына по волосам.
— Спасибо, конунг, что привёз его домой, — прошептала она и тихо разрыдалась…
Их горе не требовало зрителей и не нуждалось в утешениях. Мы оставили их вдвоём с их сыном и с их тишиной и пошли дальше, вливаясь обратно в шумный грубый поток жизни.
Когда мы вышли на площадь, я тут же принялся отдавать распоряжения:
— Всё мясо несите в общие амбары! Пусть мясники делают своё дело! Кости — на бульон, жир — на свечи, шкуры — на выделку! Каждый знает своё ремесло! Пусть никто потом не скажет, что добыча пропала зря или сгнила!
Люди засуетились, сани потянулись к складам, к широким воротам амбаров, к просторным навесам, где уже разводили огни для копчения. Началась разгрузка, зазвенели топоры, разделывающие туши на удобные куски. Послышалось шуршание крупной соли, высыпаемой в бочки для засола. Потянулись первые сизые, ароматные струйки дыма из коптилен, придающего мясу тот самый вкус, что напоминает о доме долгими вечерами.
Убедившись, что все при деле, я махнул рукой в сторону ярловского дома, и мои хирдманы потянулись за мной. Эйвинд тоже решил не отставать — он крепко поцеловал какую-то девицу в переулке, лучисто улыбнулся ей на прощание и быстро догнал меня…
Я хмыкнул, взглянув на него.
А он лишь довольно оскалился… Бабник…
Когда мы поднялись на городской холм, все на миг обомлели… Мой дом…выразил себя, окреп и расправил плечи, как человек, набравшийся силы. Торгрим не просто расширил постройку — он пересоздал её, вдохнул в брёвна и камни новое понимание.
Стены из массивных брёвен казались мне теперь неприступными. Общая площадь и квадратура увеличилась. Добавилось множество комнат. Крыша стала выше. Появились окна, закрытые на зиму двойными ставнями с тонкой витиеватой резьбой. Дым из широкой каменной трубы струился ровно и густо, прямым столбом уходя в бледное небо…
Я остановился, глядя на этот кремль в миниатюре. Город вокруг сразу же показался каким-то маленьким
