Варяг IV - Иван Ладыгин
Эйвинд повернулся ко мне. Шутка слетела с его лица, оставив после себя голую серьёзность. Он поднял свой рог и чокнулся с моим.
— А у нас бы прибавилось проблем… — сказал он уверенно. — Без тебя мы бы до сих пор с Торгниром грызлись, как псы над костью. А Харальд бы уже давно пепелище на месте Буяна разровнял и сеял бы там свою железную пшеницу. Выпей, брат. За то, что есть. А не за то, что могло бы быть.
Мы выпили. Мёд был крепким, голова сразу стала тёплой, лёгкой, как будто наполненной пухом. Мысли поплыли, стали более плавными, менее острыми.
— Новых новостей из-за моря не было? — спросил я, поворачивая пустой рог в руках.
Эйвинд пожал плечами, отломил кусок вяленой оленины с общего блюда, лежащего на колоде рядом, и принялся жевать…
— Не-а… — буркнул он сквозь пищу. — Кто зимой ходит по морям? Только самоубийцы да отчаянные торговцы, которым нечего терять. Лёд стоит, ветра — будь здоров, рвут паруса, как паутинку. Да и корабли все на приколе. Зима — время не для плаваний, брат,а для выживания.
— Что? Даже слухи не ходят по морям? — добавил я, салютуя кубком своим дружинникам, которые уселись в уголке на разостланных шкурах и достали доску для хнефатафла. Костяные фигурки — одни светлые, другие тёмные — уже были расставлены на расчерченном поле. Один из воинов бросил игральные кости, чтобы определить, кто ходит первым.
Эйвинд проследил за моим взглядом и хмыкнул. Звук был полон снисходительного понимания.
— Думаю, всё без изменений… — сказал он, отпивая мёд. — На землях почившего Харальда по-прежнему идёт война между его сыновьями за власть. Как волки в загоне — грызутся, пока не останется один. Пока один из них не прирежет остальных, у нас есть время. Время на отдых. На подготовку. На то, чтобы набраться сил. — Он икнул, громко и смачно, и сам ухмыльнулся своей непроизвольной грубости. — Прости. Мёд сегодня что-то сильный попался. Словно сама Гуннхельд варила.
Я кивнул, не сводя глаз с игры. Гуннар передвинул свою фигурку — коня, кажется, — по полю. Хнефатафл — игра не на удачу. Это игра на ум, на терпение, на способность предвидеть ходы противника на несколько шагов вперёд. Нужно окружить короля противника, защищая своего. Тихая, медленная, интеллектуальная битва. Мне всегда нравилось наблюдать за ней. Это был один из тех редких моментов, когда можно было забыть, что ты конунг, и просто быть зрителем.
— Это точно… Мёд хорош… — сказал я, отставив рог на земляной пол рядом с ногой. — Мы должны сделать всё, чтобы быть готовыми к очередному вторжению.
Я потянулся к своей походной сумке, стоящей у стены, и достал оттуда деревянную папку, скреплённую кожаными ремешками. Внутри, на мягкой подкладке из овечьей шерсти, лежали вощёные дощечки — мои черновики и планы. Я открыл папку на коленях, взял самодельное стило и начал выводить на свежей пластинке новые знаки. Цифры. Расчёты. Идеи.
— Опять ты со своими записями? — Эйвинд нахмурился, как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Его брови сошлись в одну сплошную тёмную линию. — Ты уже полтора месяца оттуда не вылезаешь! В лесу, на охоте, у костра — везде ты с этими дощечками! Сколько можно⁈
— Сколько нужно, столько и можно! — веско возразил я, не отрываясь от работы. Стило скребло по воску, оставляя чёткие, ровные бороздки. Звук был успокаивающим. — Я собираюсь превратить наш остров не просто в собрание хуторов и боргов, а в настоящее, сильное, независимое королевство. А для этого нужны не только мечи и мужество. Нужны планы. Чёткие, продуманные, как узор на лучшем щите. Тут есть всё: планы дорог, чтобы телеги могли проехать в любую погоду. Логистические цепочки — где что хранить, как распределять. Введение нового оружия и так далее и тому подобное… А самое главное… — я поднял голову и посмотрел на Эйвинда. — Я теперь знаю, сколько на Буяне живёт людей.
Эйвинд перестал гримасничать. Заинтересовался.
— Ну и? Сколько?
— Около одиннадцати тысяч душ, — сказал я, и в голосе прозвучала гордость, которую я не мог скрыть. — С учетом всех хуторов, всех беженцев из Гранборга и Альфборга, всех, кто присягнул после осенних битв. Одиннадцать тысяч. Пока ты мед глушил да местным красоткам глазки строил, я, мой друг, вел перепись населения. Через старост, через хёвдингов, через своих людей. Спрашивал, считал, записывал.
Эйвинд зажмурился, зажал одно ухо ладонью и другой рукой сделал вид, что льёт мне в рог ещё мёда из невидимого сосуда.
— Опять заумные вещи говоришь! — воскликнул он, но в его голосе не было злости. Была привычная, немного усталая досада. Та досада, которая возникает, когда любимый друг говорит на языке, которого ты не понимаешь. — Скучно с тобой, заморский мудрец! Надо было взять с собой Лейфа! Вот с кем весело! С этим медведем он бы вообще в одиночку управился, а мы бы только наблюдали да пировали!
Имя прозвучало неожиданно. Как крик роженицы в тишине мужского монастыря. Как камень, брошенный в гладь замерзшего озера.
Сразу вспомнилось то осеннее утро, которое до сих пор снилось мне по ночам. Дождь. Не прекращающийся, назойливый дождь. Грязь. Липкая, вязкая, подлая грязь, которая засасывала сапоги и душила надежду. И два брата. Два силуэта, сходящихся в последнем, безумном танце.
Я вспомнил звук ломающихся мечей — сухой, трескучий, животрепещущий. Вспомнил топоры. Вспомнил тот последний, тихий жест — пальцы, окровавленные и дрожащие, которые встретились в луже между ними. Как последнее рукопожатие. Как последнее прощение…
Я невольно вздрогнул. Стило выскользнуло из моих пальцев, упало на земляной пол и закатилось куда-то под скамью.
— Надеюсь, он окончательно поправился… — сказал я вслух, даже не осознав сразу, что говорю. — Надеюсь, кости и раны срослись как надо, и он ходит без костылей.
Эйвинд перестал кривляться. Всё веселье исчезло с его лица, как вода в песок. Его выражение стало серьёзным, почти мрачным. Он наклонился, нащупал под скамьей моё стило, вытащил его, протёр о край своей куртки и протянул мне.
— Ты его тогда вместе с вёльвой по частям собирал… — сказал он. — Кость в кость, жилу к жиле, как разбитый кувшин склеивали. Если б не твои знания — эти
