Варяг IV - Иван Ладыгин

Он хмыкнул, разминая во рту жестковатое мясо.

— Были. И не очень. А вам-то что до молодых?

— Как «что», отец? — вспыхнула Асвейг, её щеки зарделись. — Нам же пора… мы же хотим…

— Хотите замуж, — холодно закончил за неё Колль. — Знаю. Слышу не первый год. И знаешь что? Я на том пиру о вас думал…

Девушки затаили дыхание, их глаза стали круглыми, как монеты. Даже Фридла, расставлявшая на столе блюдо с дымящимися лепешками, замедлила движения.

— И… и что? — прошептала Хельга.

— И нашёл, — сказал Колль с нарочитой неспешностью. Он отломил кусок лепешки, обмакнул в похлёбку. — Это люди с положением: с достатком, который не сгинет после первой же суровой зимы, и с уважением, которого хватит, чтобы закрыть рты любым сплетникам.

— Кто они? — выдохнула Асвейг.

— Торбьёрн, сын Эйольва. Хёвдинг с северных фьордов. Земли у него каменисты, но народ верный, а сам он в походах не один корабль поводил. И Асмунд Сигтрюггсон. Бонд с западных долин. Его стада — тучи на склонах, его закромам позавидует сам конунг. Оба — столпы общины. Оба ищут молодых и плодовитых жен для укрепления своих родов.

Надежда на лицах дочерей тут же прогорела и почернела, как сырое полено в огне. Вместо неё проступило недоумение, растерянность, а затем и тихий ужас.

— Отец… — начала Хельга дрожащим голосом. — Торбьёрну… ему ведь уже далеко за пятьдесят зим. У него… у него три жены в курганах лежат.

— А Асмунд… — обиженно добавила Асвейг. — Он ведь едва ходит, отец! Нога у него калеченная! И он… он лысый, как колено!

Колль резко опустил ложку, и она громко стукнула о край миски. Обе девушки вздрогнули.

— Сила мужчины! — произнес он тихо. — Не в волосах на голове и не в прыти его ног. Сила — вот здесь. — Он ударил себя кулаком в грудь. — В богатстве, которое согреет его семью в стужу. В весе его слова, когда на тинге решается судьба народа. В уважении, что заставляет других слушаться без лишних вопросов. Вы думаете, красивый лик накормит ваших детей, когда урожай погубит мороз? Молодые мышцы защитят ваш очаг, когда придут грабители с моря?

Он смотрел на их побледневшие, обиженные лица. Они были красивы, как первые весенние цветы на ещё холодной земле. И так же недолговечны, если не найти им прочную опору. Он дал им слишком много воли после того, как их старший брат погиб в шторме у южных берегов. Слишком много нежности, слишком много поблажек. И теперь вот пожинал то, что посеял: ветреные мечты о юных героях из саг!

— Они дадут вам крышу над головой, еду и защиту, — продолжил он с ноткой усталого убеждения. — Ваши дети не узнают голода. А вы… вы подарите им то, чего им уже не вернуть: молодость, свежесть и жизнь для продолжения рода. Это честный торг. Самый честный из возможных. И со временем вы мне за него еще спасибо скажете!

— Но мы… мы не любим их, — прошептала Хельга, и в её глазах блеснули слезы.

Колль сморщился, как от изжоги…

— Любовь — это для скальдов и девушек у ручья. Жизнь — это долг перед будущим. Каждой из вас уже по двадцать весен! Не вечно же вам в девах сидеть, как мифическим валькириям в Высоком Зале⁈ Братья ваши свои гнёзда давно свили. Им хоть за вас краснеть не придётся.

Девушки переглянулись. В их глазах погас последний огонёк сопротивления и осталась лишь горькая смиренная пустота. Они молча поднялись и ушли, не оглядываясь…

Колль проводил их взглядом, потом тяжело вздохнул и буркнул в уже остывающую похлёбку:

— И так засиделись…

Затем он с угрюмым видом доел похлебку. Мысли вернулись к своему привычному, изъезженному руслу.

Он видел, как молодой конунг, сидя рядом со своей огненноволосой Астрид, говорил о грядущем. Говорил с жаром, с искрой в глазах, и многие, особенно молодежь, смотрели на него, как на провидца. Словно он принес с собой не только странные знания, но и сам дух перемен. Говорил о дорогах, что свяжут хутора воедино. О мельницах на каждом ручье. О едином своде правил для всех. Словно забыл, что настоящий закон всегда пишется острием меча, а не резцом на дереве. Забыл, что сила — в разобщенности и независимости сильных родов, а не в центральной власти, которая рано или поздно станет тиранией.

Рабыня принесла ему еще кубок мёда и небольшую деревянную тарелку с нарезанным сыром и вяленой олениной. Колль кивнул и взялся за сыр.

Как раз в этот момент один из рабов-сторожей появился в дверях зала с морозным румянцем на щеках.

— Хозяин! К воротам подъехали! Видные мужи! На крепких конях да в дорогих шубах.

Колль нахмурился. Нежданные гости ранним утром, когда голова едва вернулась к своему законному владельцу. Он терпеть не мог таких визитов — они нарушали порядок дня, вносили сумятицу. Но гостеприимство — не просто обычай. Это закон, завещанный предками. Отказать — значит навлечь на дом позор, прослыть скрягой и недалёким человеком. Его вес пошатнется.

— Впусти. И скажи остальным — пусть несут лучший мёд, что с осени стоит. Да мяса вяленого с салом… И про хлеб свежий не забудьте! Пошевеливайся!

Внутри всё насторожилось, засуетилось, но внешне Колль оставался спокоен. Он поправил ворот рубахи, откинулся на спинку кресла, приняв позу хозяина, которого застали врасплох, но который всегда рад добрым людям у своего очага.

В дверях появились знакомые фигуры. Мужчины скинули на протянутые руки раба свои роскошные, отороченные темным мехом шубы, и под ними открылись добротные шерстяные плащи поверх кожаных курток. На поясах у каждого висел длинный нож в искусно отделанных ножнах.

Первым переступил порог Торбьёрн Эйольвсон, тот самый, о ком недавно шла речь. Будущий зять был ровесником Колля, но годы согнули его сильнее. За ним, прихрамывая, но неся свою мощь с достоинством, вошел еще один будущий родственник — Асмунд Сигтрюггсон. Широкий в кости, с грудью, как бочка, и окладистой седой бородой, заплетенной в две косы. Его взгляд был тяжёл и властен. А вот третий был помоложе, лет пятидесяти. Грим, по прозвищу Волчья Пасть — так все звали этого хёвдинга с обрывистого южного берега.

Они устремились к очагу и протянули к живительному теплу окоченевшие пальцы.

— Здравствуй, Колль,