Варяг IV - Иван Ладыгин

задумался Эйвинд.

— У тебя есть дом в отличном месте. — сказал я. — Тот, что у причалов. Он тебе, кажется, от отца достался.

— Точно! — Эйвинд хлопнул себя по лбу. — А я и забыл про него совсем! Там же добротный дом, горница большая, сени… Отец любил гостей принимать.

— Вот и отлично. Сделаем там таверну.

Эйвинд посмотрел на меня с удивлением. Потом до него начало доходить.

— Погоди-погоди… — Он замахал руками. — Ты хочешь, чтобы я… в своём доме… открыл… ну это… таверну?

— Именно.

— И чтобы туда все ходили?

— Все. Купцы, воины, рыбаки, охотники. Кто угодно, у кого есть серебро.

— И мёд там будет?

— Самый лучший.

— И пиво?

— И пиво.

— И горячая еда?

— Она самая…

Он откинулся на спинку лавки, прикрыл глаза и мечтательно улыбнулся.

— Эхма… — выдохнул он. — Всю жизнь мечтал. Чтобы свой угол был, где можно посидеть, выпить, на людей посмотреть… И чтобы мне за это ещё и платили!

— Вот именно, — сказал я. — Ты даёшь дом. Я даю деньги на утварь, на припасы, на первый мёд. И прибыль делим пополам.

Он открыл глаза и уставился на меня.

— Пополам? — переспросил он. — Мой дом — и половина моя?

— Твой дом, твоя забота, твои люди, если надо. Мои деньги, моя голова, мои придумки. — Я развёл руками. — Справедливо?

Он задумался. Я видел, как в его голове ворочаются тяжёлые мысли, как он прикидывает, взвешивает, сомневается.

— А кто будет там сидеть? — спросил он наконец. — Стряпать? Мёд наливать? Я же не могу сам всё время там быть — я с тобой не разлей вода…

— Найдём людей, — сказал я. — У тебя же есть знакомые бабы, что умеют готовить? Вдовы какие-нибудь, кому кормиться надо?

— Есть, — кивнул он. — У Бьярна Угрюмого сестра овдовела, а стряпает знатно. И сама бойкая, с любыми гостями сладит.

— Вот и хорошо. Возьмём её. И ещё пару девок помоложе — будут подавать. И нужны крепкие парни для порядка, если кто буянить начнёт.

— А я?

— А ты — хозяин. Будешь приходить, когда захочешь, сидеть у очага, мёд попивать, с гостями разговаривать. И следить, чтобы всё шло как надо.

Эйвинд слушал, и с каждым моим словом лицо его становилось всё задумчивее, а потом вдруг расплылось в широкой улыбке.

— Рюрик, — сказал он. — Ты сам Локи!

— Брось! — усмехнулся я.

— Нет, правда. — Он даже руками замахал. — Ты придумал такое, чего никто никогда здесь не придумывал! Место, где все собираются, пьют, едят, а за это ещё и деньги платят! И мне — половина!

— Не забывай, — добавил я тихо, — это, прежде всего, уши.

Он замер, и улыбка на его лице стала чуть хитрее.

— Люди приходят, пьют, языки развязываются. — продолжил я. — Говорят о всяком. Кто недоволен, кто что замышляет, кто на кого зуб точит. Если твои люди будут не только наливать, но и слушать — мы многое узнаем.

— Отличная затея, брат! — сказал Эйвинд, хлопнув по столу. — Я в деле! Но как мы назовем эту нашу «таверну»?

Я задумался на миг. Перебрал в голове несколько названий, отбросил, снова перебрал. Потом посмотрел на Эйвинда — на его красные от недосыпа глаза, на взлохмаченную бороду, на кривоватую улыбку человека, который только что пережил ночь покушения на друга и теперь обсуждает таверну.

— «Весёлый Берсерк», — сказал я.

Эйвинд замер. Потом с энтузиазмом расхохотался. Смех его заполнил комнату, разогнал тени, заставил лучину дрогнуть.

— Весёлый Берсерк! — повторил он сквозь смех. — Это ж про меня!

— Про тебя, — согласился я. — И про всех, кто любит жизнь, несмотря ни на что…

Глава 8

В моей голове уже выстроился весь этот трактир — от порога до последнего закутка. Я видел длинные столы вдоль стен, тяжелые скамьи, вытертые до блеска. Видел очаг посреди главной залы, а над ним — вертел с кабаном, с которого капает жир, разнося запах жареного мяса по всем углам. Видел бочки с пивом и медом вдоль дальней стены, и девиц, скользящих между столами с полными кружками…

Я видел даже вывеску — грубо вырезанную рожу, скалящуюся в безумном оскале. «Веселому Берсерку», однозначно, был гарантирован успех. Я чувствовал это всем сердцем.

Но, к сожалению, обсудить всё подробно нам с Эйвиндом не дали.

В дверь постучали.

Эйвинд глянул на меня, а я с досадой махнул рукой, мол принимай гостей…

— Входите, — с такой же досадой буркнул он.

Дверь отворилась.

В комнату шагнул Берр.

За его спиной, в полумраке сеней, маячили двое моих хускарлов. Они встали по обе стороны двери, заложив руки за спины, но я знал: стоит Берру сделать резкое движение, и их руки окажутся на рукоятях ножей быстрее, чем он успеет моргнуть.

Берр вошел, остановился у порога и окинул взглядом комнату.

Он был из тех людей, за кем хочется наблюдать. Не из-за красоты, а из-за той основательной, тяжелой породы, какая бывает у старых деревьев или у камней, много веков пролежавших на морском берегу.

Он выглядел точно так же, как и в наши прошлые встречи, — дородный, богатый, пышный. Но пышность его была не рыхлой, как у разжиревшего на покое борова… Это была плотность старого медведя перед спячкой, когда жир нагулян за лето и осень, когда в теле переливается сила, готовая проснуться в любой момент.

Широкие плечи купца обтягивала темно-синяя шерстяная рубаха, расшитая по вороту и рукавам серебряной нитью. Узор был сложный — переплетающиеся змеи и драконы, кусающие друг друга за хвосты. Такая работа стоила очень дорого. Я знал: чтобы выткать такое, мастерица потратила не один месяц, а серебра на нити ушло столько, что хватило бы на хорошего коня.

С плеч гостя струился плащ из тяжелой камки, привозной ткани, за которую купцы дерут втридорога. Подбит плащ был мехом куницы — мягким, густым, темно-коричневым с серебристым отливом. На груди плащ скрепляла огромная серебряная фибула, настоящее произведение искусства: свернувшийся кольцом дракон, кусающий собственный хвост, с глазами из красных гранатов. Когда свет падал на гранаты, они вспыхивали, будто внутри дракона горел