Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов
Лети, лети, лепесток,
Через запад, на восток,
Через север, через юг,
Возвращайся, сделав круг.
Лишь коснёшься ты земли —
Быть по-моему вели.
Но самое главное, что закончился процесс по делу Зуевой. Подсудимую в зале суда не освободили, но…
Старшина присяжных сообщил, что на все три вопроса, поставленные судом: «Совершилось ли преступление? Виновна ли в нем подсудимая? С предумышлением ли она действовала?», двенадцать присяжных единодушно посчитали: «Да, совершилось. Да, виновна. Да, с предумышлением». А вот на четвертый вопрос – «Заслуживает ли снисхождения?» – голоса разделились. Ровно шестеро присяжных решили, что гувернантка заслуживает снисхождения, а шестеро, что нет. Но по закону, если половина заседателей дала утвердительный ответ, то коронный суд обязан принять решение в пользу обвиняемой. Стало быть, Любовь Кирилловна Зуева заслуживает снисхождения.
Судьи совещались часа два, и наконец Лентовский огласил приговор, сообщив, что, с учетом решения присяжных, а также всех смягчающих обстоятельств – явки с повинной, добровольного признания Любови Кирилловны, наличия у нее на иждивении старушки-матери и состояния аффекта (спорный момент, но сойдет), – она приговаривается к шести месяцам лишения свободы. С учетом трех месяцев отбывания предварительного заключения в окружной тюрьме – это ерунда.
А ведь если бы не дурость Сомова-младшего, ринувшегося «наказывать» судебного следователя, приговор мог быть куда суровее. Лет восемь. Ладно, пусть пять. Но не случилось. Присяжные отнюдь не дураки. Доказать, что Сомов-младший подложил гувернантке под подушку колечко на суде не смогли, но коли поручик отправился расправляться со следователем, прихватив дружков, что остается думать?
Итак, спустя неделю, проконсультировавшись с доктором, мы с начальником уездной полиции отправились в особняк Сомовых, превращенный во временный госпиталь.
Дворецкий (не прежний, а новый) пытался объяснить, мол, барыня отсутствует, а господа офицеры не принимают никого, но его попросту отстранили с дороги и поднялись на второй этаж, в малую гостиную.
Дождавшись, пока наши шинели и фуражки утвердят на вешалке, исправник сказал слуге:
– Пойди-ка, братец, скажи молодому барину и его друзьям, чтобы они были готовы нас принять через… – Посмотрев на настенные часы, Абрютин на секунду задумался, потом решил: – Пожалуй, трех минут им хватит. И пусть в одной комнате соберутся.
– Хотя бы пять, – вступился я за Сомова-младшего и его приятелей. – Может, отдыхают они? Как-никак раненые.
– Ладно, пусть пять минут, – смилостивился Абрютин. Укоризненно посмотрев на меня, Василий Яковлевич сказал: – Не раненые они, а изувеченные. Вот если бы вы им огнестрельные ранения нанесли, я бы так и сказал…
– Ну, как сумел, – сделал я обиженный вид, а исправник усмехнулся.
Над «ранеными» офицерами всю ночь колдовали доктора местной больницы. В принципе, ничего смертельного – один сломанный нос и две челюсти. Правда, у Сомова-младшего челюсть оказалась сломана в двух местах.
(Нюшка, узнав о травмах, предложила им передачку принести – мешочек сухариков. Она у меня добрая девочка.)
У всех троих эскулапы диагностировали сотрясения мозга. Но насколько серьезные, сказать не могу. Томографию-то никто не делал, все на глазок. Жаль, Федышинский в земской больнице не служит, он бы точнее сказал. Но мы с исправником пока не тревожили господ офицеров, давая им возможность отлежаться и встать на ноги.
Проводив взглядом дворецкого, Василий Яковлевич озабоченно сказал:
– Главное, чтобы они с горя не застрелились. Отписывайся потом.
– Что уж за горе-то такое, – хмыкнул я, вспоминая свое спортивное прошлое из того мира. У кого из боксеров не бывал ломан нос? Иные даже к врачу не обращались. Челюсти, разумеется, хуже. Увечья болезненные, придется питаться одними кашами.
– Позорище! Мало того, что втроем пошли бить одного гражданского чиновника, так еще сами и схлопотали, – покачал головой Абрютин. – У нас в полку за такое сразу бы на суд чести угодили… Нет, за такое даже на суд никто бы не позвал – слишком благородно, а только вызвали бы к командиру полка, а там бы сказали – собирайте манатки и проваливайте.
Не думаю, что в полку, в котором служил когда-то исправник (надо бы хоть спросить в каком именно?), так просто выгнать со службы офицера. Скорее всего, Василию Яковлевичу, офицеру-фронтовику, обидно за нынешнее поколение.
– Ладно, время прошло, – решил исправник. Посмотрев на меня, еще раз спросил: – Иван Александрович, ты точно жалобу подавать не станешь?
Я только рукой махнул. Главное, чтобы господа офицеры на меня жалобу не написали. Дескать, зашли они ко мне во двор с наилучшими намерениями, собирались чайку попить, анекдотец свежий рассказать, а тут явился злобный хозяин и сразу на них напал. Заметьте – на всех троих. А в моей реальности я бы сам рисковал заполучить срок.
Все трое оказались в сборе, в одной комнате. Той самой, где когда-то застрелили предводителя дворянства. Господа офицеры одеты не по форме, а в халаты, наброшенные поверх нательного белья. Но мы с исправником не комиссия, явившаяся из штаба дивизии, поэтому сойдет.
Все трое «увечных» выглядели невеселыми. А уж рожи такие, что без слез не взглянешь – обмотанные бинтами, из-под которых торчит что-то распухшее и расцвеченное в разные цвета. Скрепки на сломанные челюсти еще не научились накладывать? Ну и так все срастется.
– Здравствуйте, господа, – приветливо поздоровался Абрютин со всей троицей. Не услышав вразумительного ответа, исправник сказал: – У меня для вас имеется плохая новость. Изложить?
– Сделайте одолжение, – пробурчал коренастый, чья физиономия была украшена синяками под обоими глазами, а на носу сидела нашлепка. Зато этот, в отличие от остальных, имел возможность нормально отвечать на вопросы. Но коренастый сразу же заявил: – От имени своих товарищей хочу заявить, что мы отказываемся отвечать на ваши вопросы. Мы – офицеры и, соответственно, гражданский суд не имеет права вести расследование.
– Поручик, не стоит сотрясать воздух, – усмехнулся исправник. – О том, что господа офицеры подсудны военно-окружным судам, я знал еще тогда, когда вы даже кадетом не были.
Василий Яковлевич сделал движение, случайно тренькнув наградами, украшавшими грудь. Орден Святого Станислава у него был простым, без мечей, зато медали за участие в русско-турецкой войне знающему человеку могли сказать многое. Да и мой «Владимир» привлек внимание.
– Я, господа, должен поставить вас в известность о том, что о вашем проступке я обязан доложить не только губернатору, но и в Военное министерство, – строго сказал исправник. Презрительно обведя взглядом господ офицеров, Абрютин уточнил: – Военному министру будет доложено, что трое офицеров энского – не стану называть номер вашего полка из уважения к вашим сослуживцам, поздним вечером решили лишить жизни судебного следователя по особо
