Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов
– Вот и славно!
Лена соскочила со своего места, подбежала ко мне, звонко чмокнула в щеку. Предупреждая гневные вопли матери и тетки, сказала:
– А ведь никто вспомнил, что у Ивана недавно был день ангела!
– Почему это не вспомнил? – возмутилась Ксения Глебовна. – Мы с Анной хотели поздравить после поста. Сейчас такой подарок нельзя вручать.
Что за подарок? Интересно.
– Давайте сейчас. Что за подарок, если его дарят позже? Зря мы его из столицы везли?
Матушка и тетушка только руками развели. Теперь уж точно придется подарок дарить.
Леночка убежала в свою комнату, а я с удивлением спросил:
– А как вы узнали, что у меня был день ангела?
– Георгий Николаевич, – хмыкнула Ксения Глебовна и зачем-то уточнила: – Ваш будущий тесть два месяца как переписывается с вашим батюшкой. А я, соответственно, с вашей матушкой. Они и сообщили, что единственный и неповторимый сынок отмечает день ангела на Иоанна Златоуста. Между прочим, вам полагалось бы самому сообщить об этом, если не нам, то невесте.
Если бы я знал, так и сообщил бы. Мне что, жалко, что ли? Только почему именины Иоанна Златоуста? Разве они не в сентябре? Запомнил почему-то как Ванька – один из моих учеников, страшный болтун – говорил, что родился он в сентябре и наречен в честь Златоуста.
Между тем моя кареглазая гимназистка вернулась, держа на вытянутых руках… гитару.
– Ваня, это тебе! С днем ангела! Поздравляем! От всей нашей семьи!
И как же не удержаться, чтобы не поцеловать Леночку? Да в щечку, в щечку! Все вполне прилично. Вон, даже будущая теща не бросается.
Осторожно взял в руки гитару. Но почему гитара? Неужели я похож на приказчика?
– Ваня, ты же как-то сказал, что, будь у тебя гитара, то мы бы с тобой организовали музыкальный ансамбль.
– И выступали для белых медведей, – хмыкнула тетушка.
Про белых медведей – это я помню, а когда про гитару сказал? Наверное, обмолвился. Гитара, в моем представлении, музыкальный инструмент, на котором здесь играют сельские акушеры и писари. В крайнем случае – пьяные гусары.
И зачем я такое сказал? Никогда не был гитаристом. Немножко умею тренькать, так потому, что мама учила. Не эта, что жена вице-губернатора, а та, оставшаяся в прошлой жизни. А мама когда-то заканчивала консерваторию, готовилась к музыкальной карьере, но угораздило ее выйти замуж за лейтенанта. И вся карьера свелась к преподаванию в школе да к организации кружков самодеятельности. Конечно, она предпочитала иные музыкальные инструменты, но гитара – штука демократичная и ее можно отыскать везде.
Гитара красивая, наверняка вышла из рук какого-нибудь знаменитого мастера. Знать бы еще этих мастеров. Но все на свете не узнаешь.
– А что спеть?
– Иван Александрович, позже споете, когда Великий пост закончится, – нервно заявила Ксения Георгиевна.
– Ну, коли пост, то можно спеть что-нибудь соответствующее, – сообщил я, проверяя, настроена ли гитара? Все в порядке. – Поэтому я вам исполню молитву. Правда, написана она французским поэтом, а на русский язык кем-то переведена:
Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет,
Господи, дай же ты каждому, чего у него нет:
мудрому дай голову, трусливому дай коня,
дай счастливому денег… И не забудь про меня…[43]
Глава тридцать шестая. Господа офицеры
Присяжный поверенный Антон Степанович Топильский – молодой и амбициозный адвокат, прибывший из Петербурга отстаивать интересы бывшей гувернантки, рассчитывал на легкую победу. На первом судебном заседании в его взоре прямо-таки читалось – провинция, край непуганых медведей и недалеких присяжных заседателей с длинными ушами. Оправдание подзащитной – это как за папиросами сбегать, а там шум в газетах и, как следствие – укрепление своего положения в когорте российской адвокатуры. Разумеется, любому присяжному поверенному лестно, если его фамилию станут упоминать рядом с именами Плевако, Урусова, Александрова и Холева. Кто-то еще был, не упомню, но фамилии Топильского твердо помню, что не встречал. Вполне возможно, что у Антона Степановича имелся такой шанс, но он его не использовал.
Не учел господин Топильский некоторых особенностей русской глубинки и менталитета населения.
В принципе, присяжный поверенный действовал верно. Для начала он потребовал отвода прокурора, должного вести обвинение во время процесса. Чисто формально Топильский был абсолютно прав. Эмиль Эмильевич Книсниц, подписавший обвинительное заключение в отношении госпожи Зубовой, не должен был одновременно выступать на суде как обвинитель. Прямого запрета на этот счет нет, все зависит от решения председательствующего суда. У нас же все по-патриархальному. Коронный суд – это председательствующий и два непременных члена. Только людей в Череповецком окружном суде не хватает, каждому приходится бывать в разных ипостасях. Бывали случаи, когда и прокуроры, в отсутствие судей (кто-то вдруг заболел или срочно отъехал), в суде заседали. Говорят, что и моего предшественника, покончившего с собой, припахивали, и Литтенбранта из Нелазского вытаскивали. Меня пока бог миловал, но все возможно.
Лентовский пошел навстречу пожеланиям защиты, объявив перерыв на три дня, чтобы новый обвинитель – товарищ прокурора Лазаревский – сумел ознакомиться с делом.
Топильский отбыл в гостиницу, а присяжные заседатели, деятельность которых никто не оплачивал, с полчаса материли столичную штучку. И я их прекрасно понимаю. Это в столице присяжные живут в городе, а коли перерыв случился, так взял извозчика и поехал домой, а у нас? Им же теперь придется либо возвращаться домой, тратить время и деньги на дорогу туда и обратно, либо искать место для проживания. Ладно, если родственники в городе есть, а если нет? Конечно, никто не рассчитывал, что процесс продлится один день, но теперь понятно, что он не уложится и в неделю. А кто виноват?
Возможно, в больших городах народ спорит и дерется, отстаивая свое право посидеть в суде, послушать речи прокуроров и адвокатов, принять судьбоносное решение, но только не здесь, не у нас. Где в Череповецком уезде отыскать достаточное количество людей, имеющих в собственности не меньше 100 десятин или доход в размере свыше 200 рублей в год? Имелись, разумеется, и такие, вот только почетная обязанность быть присяжным – гражданского энтузиазма у населения не вызывала.
Списки составлялись, метался жребий. А что потом? А вот потом некоторые из несознательных подданных империи – и не только крестьяне или купцы с мещанами, но даже дворяне – старались отмазаться. Вон, недавно Лентовский показал прошение от потомственного дворянина Чихачева, просившего избавить его
