Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов
– Василий Яковлевич, я ведь толком и не знаю, чем староверы, раскольники то есть, от нас отличаются. Ну крестятся двумя перстами, икон наших не признают, в богослужении только рукописные книги используют. А что еще?
– У них там черт ногу сломит, вторую вывернет, – поморщился Абрютин. – В тех волостях, где у нас раскольники живут, можно сказать, чересполосица. В деревнях и раскольники живут, и православные, как мы с вами. В той же Пачевской волости – есть раскольники, которые в наш храм ходят, но крестятся двумя перстами. Есть те, кто сами себе попов избирают, иной раз священниками по очереди служат. У этих тайные церкви есть. Есть еще беспоповцы – эти попросту дома молятся на образа, а то и на камни какие-нибудь. Есть еще филипповцы, бегуны.
– Бегуны, как я понимаю, от всех бегают? А филипповцы это кто?
– Бегуны, допустим, они не бегают, – пояснил Абрютин. – Убегают они от мирских соблазнов. Чтобы никаких связей с обществом, с государством. Им странствовать можно по святым местам, вот и все. Мне бы не жалко – пусть себе странствуют, только там ведь и молодые парни есть, кому на службу военную надо идти. Они-то по святым местам бродят, а у меня голова болит – как их на медицинскую комиссию отправить?
– Удается? – полюбопытствовал я.
– Не очень, – признался исправник. – Хорошо, что их не так и много. Два-три человека, не больше. Вот если скиты создают, это хуже.
Скит – это только для писателей хорошо. Для государства не очень. Народ, который там живет, поставил себя вне государства. Стало быть, налоги не платит, на военную службу не желает идти. Непорядок. Да и мало ли кто может укрываться в скитах?
– А есть и скиты?
– Сложно сказать, – вздохнул исправник. – Знал бы, что где-то скит имеется, отправил бы полицию на задержание, а понадобилось – так и солдат бы привлек. В прошлом году в лесах женский скит отыскали. Жили там девять баб, вроде как странницы старые да увечные. Задержали, доставили в Череповец. Выяснилось, что среди обитателей две беглые каторжницы да три воровки, что в розыске. Еще четыре бабы – эти и на самом деле бывшие странницы. Преступниц по этапу отправили, а старух, которые странницы, в женскую обитель. Пусть там свой век доживают. А сбегут – так их дело.
– А кто такие филипповцы?
– Тоже раскольники-беспоповцы. Молятся дома, общиной, но за государя отказываются молиться, не желают вступать в законный брак[28], – пояснил исправник.
Спрашивать – как это власть мирится со всем этим, глупо. В моем двадцать первом веке тоже всего хватает. Старообрядцев, правда, почти повывели, но в этом двадцатый век виноват и всякие исторические катаклизмы.
– А в деревни Замошье, где крестьянин с лестницы упал? Там раскольники какого толка?
– А вот там-то как раз раскольники чистой воды. И попы свои, и храмы тайные. То есть поп-то у них один, выборный, да и храм один. Народ богатый живет. У них ведь барина не было – государственные крестьяне, не бедствовали, а после реформы еще лучше зажили. Почти у каждого мужика – по две лошади, а коров – не то по три, не то по пять. Община крепкая, друг за друга горой. Свой маслозаводик – масло и к нам посылают, и в Вологде продают. Своя мельница имеется. Могли бы, кстати, на ней зарабатывать, но она только для своих. Тех, кто щепотью крестится, не пускают.
– И в дома, наверное, чужих не пускают?
– В дома-то пускают, я же был в тех деревнях, даже хлеб и воду дадут, но откровенничать – боже упаси! В Замошье своих рабочих рук не хватает – в батраки нанимают тех, кто щепотники. И кое-кто из молодежи к раскольникам переметнулся. Были бы доказательства, что среди раскольников проповедники есть, я бы таких мигом из уезда выслал, но доказательств-то нет!
– Стало быть, ваше высокоблагородие, придется нам в эту, как ее там… Затишье? А нет, Замошье ехать? – поинтересовался я. – А коли труп придется эксгумировать, надо нам с собой и доктора брать.
– Вообще-то, вам со мной необязательно ехать, – пожал плечами Абрютин. – Я все равно собирался в Пачу ехать – мне два раза в год полагается объезды делать по всему уезду, как раз время пришло. Дознание мы и сами провести можем, арестуем, если понадобится, а труп и в Череповец привезти можно. А вы уж тут и допросы чинить станете, и все прочее.
– Василий Яковлевич, а чего же вы меня пригласили? – хмыкнул я. – Я, хоть и следователь по особо важным делам, но для вас не начальник.
– Так чаю с вами хотел попить, – улыбнулся Абрютин. – Опять-таки вы про это дело все равно узнаете, ворчать начнете – отчего с собой не взяли? У вас же там, в одном месте, шильце сидит…
– Опять прикалываетесь… – вздохнул я, ни капельки не обижаясь. Напротив, Василий Яковлевич прав. Если там действительно убийство, а не смерть по неосторожности, надо ехать.
Господин надворный советник только довольно крякнул, потом пошел отдавать приказ о том, чтобы принесли чай.
В ожидании чая я спросил:
– У вас ведь наверняка еще какие-то претензии к уряднику есть? Думается мне, что если бы кто другой подобный рапорт прислал, то могли бы и поверить.
– Совершенно верно, – кивнул Абрютин. – С урядниками вообще беда. Они же работать начинают через год, а то и через два. Пока народ узнают, пока местность изучат. Но за год или за два они уже в селе своими становятся, кое-кто жен себе находит, а потом дети пойдут.
– Врастают в обстановку.
– Вот-вот. Врастают в обстановку, начинают делить всех на своих и чужих. Своим могут и послабление дать, а с чужих шкуру спустят. Как вы иной раз говорите – это не есть хорошо. Менять нужно урядников хотя бы один раз в пять лет. Но на кого менять? Что там на самом-то деле случилось с Ларионовым? Не исключено, что покрывает кого-то Микешин. Боятся лишний раз сор из избы вынести.
– Так все мы так, – усмехнулся я. – Вон, с тем же Виноградовым нашим. Его бы под суд отдать, так мы и его жалеем, и не хотим, чтобы о нашем суде плохая слава шла.
– Ну, Виноградова господин Лентовский жалеет. А вы тоже хороши – все дочку его жалеете, которая к вам из-за папеньки ругаться прибегала. Мне ведь Виктория говорила, что вы ей стипендию собирались испросить.
