Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Витте. Это было редкостью: военный министр и председатель Совета министров одновременно на Николаевском вокзале по случаю приезда одного приамурского генерал-губернатора. Я их обоих обнял. Сначала Куропаткина, который мне был ближе по службе и по годам. Потом Витте, который был на десять лет моложе, и которому я с осени относился уже не как к министру финансов, а как к товарищу по делу.

— Николай Иванович.

— Алексей Николаевич. Сергей Юльевич.

Витте посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. У Вас лицо хорошее. Я Вас ожидал увидеть утомлённым после двенадцатидневной дороги.

— Я по дороге отдыхал. Кречетов меня заставлял.

— Кречетов где?

— Кречетов с Артемием идут за мной. У них дорожный сундук.

Артемий с Кречетовым через минуту подошли. Кречетов, увидев Витте, чуть наклонил голову; он Витте лично не знал, но знал по газетам и по моим разговорам. Витте подошёл к нему, пожал руку.

— Дмитрий Львович. Спасибо, что согласились приехать. Я Вам безмерно благодарен.

— Бросьте, Сергей Юльевич. Я к Вашему сыну поеду сегодня же вечером, если позволите.

— Позволю.

Куропаткин стоял рядом и улыбался. У него за последние месяцы лицо посветлело: ему в Петербурге, видно, стало легче, без той постоянной угрозы выезда на фронт, какую он чувствовал прошлой весной.

Витте мне сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня для Вас приготовлена квартира в моём доме на Каменноостровском. Я там Вам выделил отдельные комнаты, чтобы Вы у меня жили как у себя. Государь хочет Вас принять послезавтра, в среду, в Царском Селе. До этого у Вас два дня.

— Спасибо, Сергей Юльевич. Я у Вас в доме поселюсь. Кречетова Вы заберёте к себе ближе к больному, я полагаю.

— Заберу. Я его в комнатах рядом с детской поселю.

— А Артемий?

— Артемий с Вами. Северцов с Вами. У меня дом на двух этажах, места хватит всем.

Мы поехали в большой Виттевской карете. Куропаткин ехал в отдельных санях; он со мной у Витте задерживаться не стал, обещал прийти на следующий день.

По дороге Витте мне коротко рассказал обстановку. Государь после Портсмута был в обыкновенном своём ровном состоянии. Дума, которая по февральскому манифесту должна была собраться в марте шестого года, готовилась к выборам. Закон о выборах вышел из Министерства внутренних дел (Святополк-Мирский) в июле и сейчас проходил последнюю проверку. По закону Дума была законосовещательная, выборы по куриям, с большим перевесом для землевладельческой курии, но с участием рабочей и крестьянской курий. Это было меньше, чем хотели либералы, и больше, чем хотели крайние правые. Витте это считал «средним и поэтому правильным».

В Москве и в Петербурге, как мне Витте сказал тише, шла политическая жизнь. Партии формировались. Кадетская партия объявила о своём учреждении ещё в июле, во главе её стоял Милюков. Союз семнадцатого октября (по-простому «октябристы») собирался учредиться в этом месяце под председательством Гучкова. Социал-демократы продолжали существовать в подпольно-полулегальной форме, но к ним вопрос об участии в выборах постепенно склонялся в сторону положительного ответа. Эсеры держались отдельно.

Витте мне сказал:

— Николай Иванович. У меня в эту неделю много встреч планируется со всеми этими людьми. Если Вы захотите кого-нибудь из них видеть, скажите. Я Вам устрою.

— Я их всех увижу постепенно. Сначала государь. Потом Гольдман. Потом по очереди.

Витте чуть улыбнулся.

— А Гольдман у Вас откуда?

— Сергей Юльевич. У меня в Петербурге за пять лет завелось много знакомых. Кое о ком Вы знаете, кое о ком нет.

— Понимаю. Я не лезу.

Мы доехали до Каменноостровского. Дом Витте был большой, четырёхэтажный, светло-серый, в обыкновенном петербургском стиле. У парадного крыльца стояли два городовых; это была у Витте обыкновенная теперь охрана, как у председателя Совета министров. Меня провели на второй этаж в отдельные комнаты: спальня, гостиная, маленький кабинет, ванная. У Северцова смежная комнатка. Артемий внизу у прислуги. Кречетов на третьем этаже у детей.

Я разделся с дороги, умылся, переоделся в обыкновенный домашний сюртук. Северцов разобрал саквояж, разложил бумаги по ящикам письменного стола в кабинете. На столе стоял уже приготовленный чернильный прибор, пачка обыкновенной писчей бумаги, два бронзовых пресс-папье, и большая лампа под зелёным абажуром.

Я сел за стол. Положил перед собой обыкновенный лист.

Я в дороге двенадцать дней думал о том, что я государю буду говорить. У меня в голове сложилось не выступление, а разговор. Я не хотел говорить «доклад». Я хотел говорить как старший с младшим, как товарищ с товарищем. У меня было четыре больших темы и одна личная.

Первая тема — Дума. Я хотел поддержать государя в его решении и попросить его, чтобы он Думу не просто открыл, а чтобы он на её открытии сказал ей такое слово, от которого она почувствовала бы себя нужной. Не «соблаговолил учредить», а «жду от вас работы». Это в моей памяти было то, чего государь в марте шестого года не сделал, и Дума у него осталась обиженной с первого дня.

Вторая тема — кадры. Я хотел государю предложить, чтобы он в Думу первого созыва направил от своей стороны нескольких человек в качестве представителей при думской работе. Не для контроля, а для связи. Чтобы у Думы был ясный канал на государя, минуя министров. У меня были имена: Кондратенко (если он согласится оставить Артур), Северцов (если государь его примет), Витте (если он сам согласится совмещать). Это было нестандартно, но в новом порядке такое могло пройти.

Третья тема — социал-демократы. Я хотел государю осторожно сказать, что социал-демократов лучше пустить в Думу легально, чем держать в подполье. В подполье они опасны. В Думе они контролируемы. Это был мой главный аргумент, в котором у меня внутри лежала собственная цель, государю невидимая: пустить в Думу легально партию, в которой через семь-восемь лет будет работать большинство.

Четвёртая тема — Безобразовский след. Я хотел государю не сейчас, не на первой встрече, а потом, при удобном случае, передать то, что у меня собралось через Мищенко, Витте, Гольдмана о «третьих людях» за безобразовским кругом. Не для немедленного действия, а для того, чтобы у государя на этот счёт стало накапливаться знание. Это была подготовка к двенадцатому году, и я её начинал издалека.

Пятая тема, личная. Я хотел сказать государю, что я ему благодарен. За все эти пять лет, за рескрипт, за доверие, за переписку. Не лесть, а простую человеческую благодарность.

С этими пятью пунктами я к нему