Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов
Слушал и понимал, что присутствую при работе ума, который умеет то, чего не умею я. И это отлично. Такой человек мне и был нужен. Ещё на званном ужине я выяснил, что Леонид Полторацкий связан с типографией. И потому был готов, что вскоре нам предстоит встретиться.
Мне нужен был человек, который разбирается в вопросе, о котором ничего толком не ведаю я сам.
Знал, как спасти угоревшего. А Полторацкий знал, как сделать, чтобы моё знание купили за копейку и передали соседу. Порознь мы стоили вдвое меньше.
— Условия ваши каковы, Леонид Сергеевич? — спросил я. — Не бывает, чтобы совсем без условий.
— Не бывает, — легко согласился он. — Условие одно, и денег оно не касается. Когда-нибудь, доктор, я попрошу вас поглядеть одного больного. Без расспросов, без огласки и тогда, когда я сам о том попрошу. Вот и вся цена.
Тайный пациент. Меня это совсем не удивляет. К этому я готов целиком и полностью. Уже не первый раз в этом мире встречаюсь с чем-то подобным.
Полторацкий глядел на меня спокойно, и по этому спокойствию я понял, что за условием стоит что-то давнее и тяжёлое, о чём сейчас спрашивать бесполезно. Я мысленно занёс это условие в тот же мысленный ящик, где лежали загадки Званцева и Жадовского. И, признаться, ящик этот за осень стал тесен.
Много же тайн и загадок я скопил.
— Идёт. Лечить я готов кого угодно. Такова моя работа и моё призвание.
— Знаю. Оттого и прошу, — Полторацкий поднялся, подавая руку. — Образец оставьте. На той неделе жду вас с чистовиком. И вот что, Михаил Алексеевич. Листок мы отобьём, это дело почти решённое. Но тот, кто послал к вам человека, чтобы тот собрал листки… Поймите, на листке он не остановится. Поглядите по сторонам, Салтыков. Хорошенько поглядите.
Покидая Полторацкого, я анализировал всё, что произошло за последние дни.
Выходит, что взялись у меня враги, и действуют они крайне агрессивно. Через всё моё окружение. И сказать пока что трудно, кто конкретно взялся выживать меня из Мариинской больницы.
Одно я знаю точно: останавливаться не стану. Продолжу заниматься чем, что уже давно себе наметил.
Стану человеком, открывшим настоящую медицину для людей этого века. Таково моё решение.
Главный шаг я уже сделал. Сначала меня опередил Званцев, забрав мои бумаги.
Но теперь я опередил его, направив их в печать.
Посмотрим, кто в итоге окажется быстрее и правее!
* * *
Ночь с субботы на воскресенье выпала моя, дежурная.
Я люблю больницу ночью, хотя признаваться в этом странно. Днём она гудит и требует, ночью она дышит спокойно. Идёшь со свечой вдоль палаты и читаешь её ушами.
Вот ровный храп в два тона, это выздоравливающие, им сон нужен.
Вот сухое частое дыхание в углу, у чахоточного писаря опять к ночи температура поднялась, надо велеть обтереть.
Вот скрипнула койка, заворочался, застонал во сне больной с зудящей раной. Это можно проигнорировать, пока не возникла лихорадка. Заживает рана, вот он и мучится.
В дежурной коптила свеча, урчал самовар, и Никитин разливал чай на троих. Третьим сидел молоденький подлекарь, побаивающийся меня до немоты, и я полчаса пытался его разговорить как немого. И удалось! К чаю он оттаял.
— А правда, ваше благородие, что вы через трубку слышите, чем человек болен?
— Неправда. Через трубку я слышу, как он дышит и как стучит его сердце. А чем болен, приходится думать головой. Трубка думать не умеет, брат. И книжки не умеют. Думает только вот это место, — я постучал ему по лбу, и он расплылся. — Чему вас нынче учат?
— Латыни учат. Пиявкам. Бинтованию по фигурам, восьмёркой и колосом, — он загибал пальцы. — А спрашивать не велят. Спросишь, отчего да почему, так тебе говорят, мал ещё, делай, как показано.
— Запомни того, кто так говорит, и никогда не лечись у него сам. Вот тебе вся моя наука, — посоветовал я.
Пообещал я себе, что к неведению лекарей местных буду относиться спокойно. И до сих пор я верен своему слову. Но лекарские учителя, которые не велят задавать вопросы… Что ж, это чистые болваны, иным словом и не опишешь. Такие были в девятнадцатом веке, такие будут и в двадцать первом. Ленивцы, которые не хотят учить других.
Потому и дал такой совет.
Никитин рассмеялся над моим заявлением. Ночь шла своим чередом, со своими заботами, у которых нет имени в скорбных листах.
Свечей до утра оставалось в обрез, и я велел жечь по одной. Печь в женской палате дымила, пришлось будить сторожа и двигать вьюшку. В кладовой опять шуршало, и больничный кот, состоявший при Мариинской на негласном довольствии, отправился туда с видом чиновника, которого оторвали от бумаг.
Покой закончился в пятом часу. Четверо рабочих, мокрые от ночного труда, ворвались в приёмную комнату.
Как раз в это время ко мне и забежал подлекарь, чтобы сообщить о случившемся.
— Господин Салтыков! — воскликнул парень. — Там беда… Совсем беда с больным! Ругается мужик! Кровищи с него, как с борова, и…
И тут подлекарь рухнул без сознания.
А я понял, что получил разом двух пациентов.
Глава 15
Подлекаря я подхватил под мышки у самого порога, не дав ему разбить затылок о косяк. Парень обмяк весь разом, голова запрокинулась, и договорить про больного он так и не успел.
— Никитин, не суетись! — бросил я своему коллеге. Мы с ним уже перешли на «ты». Достаточно сблизились за последние месяцы. Правда, на работе он всё же ввиду своего статуса продолжал обращаться ко мне на «вы», так как того требовал этикет. — Он жив, просто обмер. Держи его ноги. Смотри не урони!
Мы уложили парня прямо на пол дежурной, и я задрал ему ноги на табурет, выше головы. Это было необходимо, поскольку именно так поднимается давление и увеличивается кровоток в головном мозге. Простейшим методом, за счёт оттока крови от ног. Делать так нельзя только в том случае, если человек страдает от гипертонии. Но подлекарь на повышенное давление явно не жалуется.
Никитина мучила сонливость, но в этот момент он тут же проснулся.
— Помер⁈ — воскликнул он, с опаской глядя на подлекаря.
— Заснул на минуту, только стоя, — ответил я и прощупал пульс. Частый, ниточкой, но ровный. — Гляди
