Второй шанс для Лекаря. Том 2
Глава 1
Самое главное, что я сейчас должен принять — отец подождёт. Да, вероятно, невежливо заставлять старика ждать. Особенно если учесть, какие взаимоотношения были у моего предшественника с отцом.
Но иных вариантов нет. У меня срочный пациент, шпаги на руках ещё нет. Придётся вернуться домой только после того, как разберусь со всеми делами.
Отец-то подождёт. А вот гной в груди Авдеева ждать никого не собирается.
— Никитин, — позвал я. — Нужен таз, свечей несколько сюда поближе и ланцетную иглу. Самую тонкую, что есть. И велите прокипятить её в вине, прежде чем нести.
Иронично в итоге вышло. Изначально старший лекарь Мейер поставил меня к Никитину, чтобы тот служил кем-то вроде моего куратора. Но ситуация быстро переменилась. Теперь мы оба официальные штатные лекари, но между нами всё же есть разница.
Он из разночинных, то есть дворянином по сути не является. В целом это позволяет мне распоряжаться им как подлекарем, но я так поступать не стану. Мы уже неплохо сработались как напарники. На том и остановимся.
Гришку я развернул с полдороги.
— Беги домой. Передай Петру Кузьмичу и… батюшке моему, — слово далось чужеродно, не привык я ещё им пользоваться, — что у меня в больнице умирающий. Вернусь сразу же, как только освобожусь. А теперь ступай. Бегом!
Гришка исчез, а я вернулся к койке. Авдеев глядел на меня с надеждой, но она стремительно угасала точно так же, как и его дыхание.
Он хотел задать вопрос, но так и остался немым. Однако я и сам понял, что он хотел узнать.
«Буду ли я жить, барин?»
— Терпи, Авдеев. Сейчас я погляжу, что у тебя в груди делается. Уколю разок, болеть особо не будет. Сочтёшь это за комариный укус.
Но я немного соврал. Намеренно, чтобы Авдеев ещё и переживаниями не страдал. Иглы тут толстые, неприятно будет парню, но этот укол он переживёт.
Иглу принесли. Я усадил его, велел Никитину держать за плечи, нащупал меж рёбер, справа и сзади особое место. То, где перкуссия — постукиванием пальцем — давала самый мёртвый звук. Вот с этим-то мне и надо работать…
Прокол нужно сделать по верхнему краю ребра, это даже мои руки прекрасно помнили. По нижнему краю идут жилы, там резать нельзя.
Пункцию я провёл на задержке дыхания, после глубокого вдоха, как и положено. Я ввёл иглу, коротко, на палец.
На конце полой иглы показалась капля. Густая, жёлто-зелёная, со сладковатым тяжёлым запахом.
Вот и ответ. Не вода стояла у него в груди. Тут у Авдеева гной, как я и думал. Полная пазуха гноя меж лёгким и рёбрами, и с каждым днём её будет становиться больше, покуда она не задушит лёгкое совсем или не прорвётся туда, откуда не выпускают.
Я вытянул иглу и тут же намертво прижал пальцем место укола, перекрывая доступ воздуху. А затем стал думать вслух, потому что Никитину это было полезнее любой лекции.
— Глядите сюда, Алексей Степанович. Воспаление в лёгком отгорело, однако уйти не решилось. Оставило после себя кое-что, и с этим нам придётся разбираться. Меж лёгким и рёбрами скопился гной, вот отчего справа внизу немо и пусто. Сам он оттуда не выйдет никогда, места такого нет. Не выпустим мы — к концу недели сгорит парень.
— А… выпустить-то как? — Никитин глядел на каплю в канюле, как на живую гадюку.
— Ножом. Меж рёбер, малым разрезом, и трубку в разрез, чтоб тёк наружу, — я говорил спокойно, а параллельно с этим мысленно готовил план предстоящей операции. — Только тут нужно учесть вот что… Спешка убивает вернее гноя. Выпускать надо помалу, с передышками. Выпустишь всё разом — нутро сместится, и сердце может остановиться.
Да, это действительно работает именно так.
При резком удалении большого объёма жидкости или гноя из грудной клетки происходит так называемый медиастинальный шифт. Резкое смещение средостения и сердца обратно на своё место. Это приводит к шоку, падению давления и рефлекторной остановке сердца.
— Стало быть, так. Нынче ему кору ивовую от жара, питьё тёплое, полусидя держать, на подушках. Бульон, сколько влезет. А режем завтра поутру, — сообщил я.
В этом веке в принципе все операции стремились проводить исключительно утром при солнечном свете. Отсутствие полноценного освещения — огромная проблема для хирургов девятнадцатого века.
— И вот что, — добавил я. — Робека предупредим и позовём. Дело небывалое, при таком деле главный врач в свидетелях дороже золота.
Об этой операции лекари знают, но боятся её из-за высокой смертности. Я всё равно её проведу. Сделаю то, что должен. Но ко мне определённо возникнет ряд вопросов.
Снова.
Штосс узнает так и так. Так пусть узнаёт о деле сделанном.
Авдееву я растолковал попроще. Хворь его спряталась в груди, как гной в нарыве, и завтра я этот нарыв открою, а нынче его дело пить, есть и спать полусидя.
— Барин… — прохрипел он и всё же смог задать тот вопрос, который произнести ранее не решился. — А я выживу?
— Выживешь, — сказал я. — Ты у меня уже сколько раз выживал? Дело привычное. Выживешь и ещё раз для ровного счёта.
Он слабо улыбнулся. А я вышел из палаты и остановился в коридоре, привалившись к холодной стене. Одно дело сделано, вернее, назначено. Теперь Скопин. Потому что явиться к отцу я мог с чем угодно, хоть с гноем на руках, но только не с пустыми ножнами.
* * *
Праздничный город гулял. От церквей тёк народ, сытый благовестием, у ворот победнее выносили нищим пироги, и над всем этим стояло высокое, чистое небо. Столь редкое для Петербурга.
Сегодня восьмое сентября. Рождество Богородицы. Начало церковного новолетия и Осенины. Время, когда земля заканчивает отдавать урожай, а осень окончательно вступает в свои права.
Я шёл сквозь праздник скорым шагом и ничего не замечал, поскольку был занят другими мыслями.
На Большой Мещанской, под вывеской с тремя шарами, ставни стояли всё так же запертыми. Я забарабанил в дверь, уже почти ни на что не надеясь, и вдруг внутри шаркнуло.
— Заперто! Не принимаю нынче!
— Силантий Поликарпович, это Салтыков. Отоприте. Я по уговору, и день мой ещё не вышел.
За дверью помолчали. Потом загремел засов.
