Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко
Корнилов ничего не ответил.
У развилки Громов остановился — дальше шёл ход сообщения ко второй линии, его участок.
— Разрешите идти, ваше превосходительство?
Корнилов кивнул. Громов козырнул — коротко, по-строевому — и пошёл, подкованные шаги стихли за поворотом.
Василия он нашёл за следующим поворотом.
Ниша в стенке траншеи — неглубокая, на одного, с досками вместо пола и огарком свечи на патронном ящике. Пахло воском и землёй, и чем-то травяным — мятой или чабрецом. Василий сидел на перевёрнутом ведре, ноги вытянул, ряса задрана до колен, и пил чай из жестяной кружки — мятой, вдавленной с одного бока так, что пить приходилось наклоняя голову.
— Батюшка.
— Ваше превосходительство. — Василий привстал, Корнилов махнул рукой — сидите. Сел сам на ящик напротив, колени почти упёрлись. Ниша — на двоих, если оба невысокие.
Василий налил из жестяного чайника — без вопроса, без церемоний, как наливают своему. Чай пах смородиновым листом. Кружка — чистая, без вмятин. Гостевая.
Корнилов пил. Кипяток жёг губы. Василий сидел напротив — лицо мягкое, в морщинах — из тех, при ком солдаты ослабляют плечи. Борода с проседью. Руки крупные, крестьянские, в трещинах земля, которую не отмыть. Ряса в заплатах. Крест на груди — оловянный, серый, старый, стёршийся.
— Давно на фронте, батюшка?
— С четырнадцатого. С мобилизации.
— Два года.
— Два года, четыре месяца и — Василий посчитал, шевеля губами — одиннадцать дней. Но кто считает.
— А до фронта?
— Приход в Калужской губернии. Село Горелово, двести дворов, одна церковь, один кабак. Церковь — напротив кабака. Удобно: согрешил — покаялся, покаялся — согрешил.
Воронов стоял у входа в нишу, не заходил — тесно, да и разговор не для адъютантских ушей. Корнилов про него забыл. Сейчас вспомнил — и подумал: хорошо, что не лезет.
Помолчали. Чай был горячий, терпкий, с горчинкой от пережжённых листьев. Свеча горела ровно, и тень Василия лежала на земляной стене. Далеко за третьей линией ухнуло — глухо. Не наше.
— Как настроение у солдат, батюшка?
Василий не сразу ответил. Поставил кружку на ящик, аккуратно, чтобы не съехала.
— Держатся, — сказал. И после паузы, тише: — Пока.
Корнилов допил. Горчинка осталась на языке.
— Спасибо, батюшка.
Встал, пошёл дальше. Обход — по часовой. Вторая траншея, третья, ходы сообщения, резервные позиции. Воронов за спиной — молчит, записывает в блокнот. Пусть записывает.
Батарея стояла за увалом, в низине — четыре трёхдюймовки, ящики со снарядами, маскировочные сети. Капитан Сирко — худой, нервный, с тиком в левом веке — встретил, козырнул, сразу заговорил:
— Снарядов — комплект, ваше превосходительство. Подвоз обещают к среде, но обещают каждую среду, а привозят через раз. Расчёты — на местах. Стрелять — не в кого.
— Что на той стороне?
Сирко затянулся, не докурил, бросил. Взял следующую.
— Тихо, ваше превосходительство. Неделю тихо. Я наводил — в бинокль, каждый день. Позиции на месте, окопы целые, а людей не видно. Как будто ушли и забыли выключить свет.
Последнее сказал — и замолчал, как будто сам услышал. Потёр тик в веке.
Наводчики спали у орудий, укрывшись шинелями. Один храпел. Второй мычал во сне, лицо дёргалось. Третий лежал с открытыми глазами и смотрел в небо. Корнилов остановился. Посмотрел — жив? Жив. Не спит. Лежит и смотрит в небо — в ту синеву, которая с утра, с крыльца, с коня. Просто смотрит. Корнилов видел таких в Туркестане, после переходов: человек ложится, глаза открыты, а внутри — тихо.
К обеду вернулся к третьему повороту. Солдат из полковой кухни принёс котелок — щи из солонины, хлеб чёрный, жёсткий, с привкусом плесени у корки. Корнилов ел стоя, привалившись к стойке. Воронов — рядом, тоже стоя. Хлебал быстрее генерала, краснел, когда замечал.
За бруствером двое играли в карты — на патроны, тихо, без азарта. Один проигрывал и ругался вполголоса. Другой хмыкал и сдавал заново. Рядом — солдат штопал шинель, крупными стежками, язык зажат в зубах. Ещё один писал письмо: лёжа на животе, огрызком карандаша, высунув язык от усердия, и почерк, наверное, был такой, что мать не разберёт — но писал.
Солнце стояло высоко, грело по-настоящему. Пахло нагретой землёй и сухой травой, и чем-то ещё — тёплым, печным, издалека, от деревни за лесом. Корнилов привалился к стойке, прикрыл глаза. Тепло на лице. Тепло на закрытых веках. За бруствером — тишина, мягкая, без выстрелов, без ожидания выстрела. Где-то далеко тот, кто напевал утром — или другой, — тянул мелодию, протяжную, без слов, и она шла по ходу сообщения, как дым, и растворялась.
Ни войны. Ни траншеи. Ни пятисот саженей до тех, кто хочет убить. Октябрь. Бабье лето. Где-то рядом деревня, кто-то топит баню, мать зовёт с огорода, и можно не идти, потому что солнце ещё высоко, и некуда торопиться, и ничего не случится.
Открыл глаза. Траншея. Мешки. Солдат с картами. Война.
Пошёл обратно к Василию.
Вернулся к нише. Василий сидел на ведре, чайник на ящике, кружка в руках — как не уходил. Посмотрел на Корнилова вопросительно.
— Поедете со мной, батюшка? Хочу ещё пару позиций посмотреть.
Василий посмотрел на него — снизу вверх, из ниши. Помолчал. Потом кивнул — медленно, как кивают люди, которые привыкли не удивляться.
— Как доберётесь?
— Ногами, ваше превосходительство. Мне не впервой. — Поднялся, расправил рясу. — Или подводу дадут — тут до четвёртого полка недалеко.
Ильин дал подводу — ту же, обозную, на которой утром привезли сухари. Пахло мешковиной и мукой. Василий сел на край, свесив ноги. Корнилов ехал рядом шагом, Воронов — чуть позади. Возница — пожилой, молчаливый, из тех, кто лошадь понимает лучше, чем людей, — тронул вожжи, и поехали.
Четвёртый полк стоял левее, за болотом. Добирались просёлком, через деревню, в которой не осталось жителей: избы заколочены, колодец затянут ряской, на церковном дворе — госпитальные палатки, от них тянуло карболкой. По дороге молчали.
На подъезде к позиции — другой запах. Не грязь и не каша. Сладкий, тяжёлый, который Корнилов знал по Персии: так пахнет там, где мертвецов не убирают. Трое суток, не меньше. Воронов натянул поводья, побледнел. Корнилов не остановился.
Полковой командир встретил у входа в ход сообщения — подполковник Горяинов,
