Битва за битвой - Илья Городчиков
— Гранаты! — крикнул я. — Картечницы!
Он понял. Через минуту на стенах появились ящики с гранатами, и солдаты, зажигая фитили, швыряли их вниз, в самую гущу наступающих. Взрывы гремели один за другим, и каждый уносил десятки жизней. А картечницы — самодельные многоствольные орудия, которые Обручев придумал ещё прошлой зимой, — плевались свинцом, выкашивая ряды американцев, не давая им поднять головы.
Но они лезли. Их было слишком много.
Я уже думал, что нам конец, что стены не выдержат, что мы все погибнем здесь, когда с порта донёсся гул. Низкий, протяжный, похожий на рёв раненого зверя. Пароходная сирена.
Я обернулся. В бухту, разрезая воду, входили два корабля. «Пионер», наш первый пароход, и только что достроенный «Прогресс». На их палубах, на импровизированных платформах, стояли пушки — шесть орудий на каждом, снятых с береговых батарей и установленных прямо на палубе. Они шли медленно, но уверенно, и я видел, как их командиры, братья Петровы, руководят расчётами.
— Огонь! — крикнул я, пусть и понимал, что меня не услышат, но пароходы, развернувшись бортом к берегу, открыли огонь.
Ядра рвали землю, поднимая фонтаны грязи, и каждый залп находил цель. Американцы, пытавшиеся развернуть полевые пушки на левом фланге, заметались. Их орудия, ещё не готовые к стрельбе, были разбиты в щепки. Обозы, с которыми они везли боеприпасы, вспыхнули, как свечи. Люди, не успевшие укрыться, падали, сражённые осколками.
— Ещё! — заорал я, и «Пионер», подойдя ближе, дал новый залп.
Теперь ядра рвались в самой гуще наступающих, и американцы, не выдержав, побежали. На этот раз — окончательно. Они откатились к лесу, к предгорьям, бросая оружие, бросая раненых, бросая всё, что мешало бежать.
Я стоял на стене и смотрел, как они бегут, как наши пароходы, развернувшись, гонят их огнём, как дым застилает поле боя. Рядом стоял Рогов, тяжело дыша.
— Держимся, — сказал он.
— Держимся, — ответил я.
Внизу, на площади, уже зажглись костры. Люди выходили из домов, смотрели на нас, и в их глазах я видел то, что не видел никогда, — надежду. Настоящую, живую надежду. Но я знал, что это только начало. Американцы отступили, но они вернутся. У них есть ещё три тысячи человек, у них есть пушки, у них есть приказ стереть нас с лица земли. Мы выиграли день, может быть, два. Но этого было мало. Слишком мало.
— Павел Олегович! — крикнул кто-то снизу. — Пароходы! Они идут сюда!
Я посмотрел на бухту. «Пионер» и «Прогресс», дымя трубами, медленно входили в гавань. На их палубах, у орудий, стояли люди. Они махали руками, кричали что-то, и я вдруг понял, что это и есть то, чего мы ждали. Не подкрепление из Петербурга, не флот с Аляски, не помощь мексиканцев. А мы сами. Наши корабли, наши люди, наша воля.
Я спустился со стены и пошёл к порту. Ноги сами несли меня, и я чувствовал, как усталость, копившаяся днями, начинает отпускать. Не всё, но большая часть. Обручев, стоявший на пирсе, увидел меня и побелел.
— Павел Олегович! — крикнул он. — Мы успели! «Прогресс» достроили вчера, прямо перед штурмом. Я сам повёл его в бой.
— Молодец, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Молодец.
Он хотел что-то сказать, но я уже обнимал его, обнимал братьев Петровых, стоявших рядом, обнимал матросов, спускавшихся на берег. Мы выиграли этот бой. Мы выиграли время. День, может быть, два. Но это было время. Время, чтобы подготовиться к следующему штурму, чтобы отремонтировать стены, чтобы пересчитать запасы, чтобы дать людям передышку.
Американцы не придут завтра. У них нет пушек, нет обозов, нет сил для немедленной атаки. Они будут ждать. День, может быть, два. А потом они придут снова. И тогда мы встретим их. Потому что теперь у нас есть корабли, есть пушки, есть надежда.
Я стоял на пирсе и смотрел на «Пионер» и «Прогресс», чьи трубы ещё дымились после боя. Вода в бухте была красной от заката, и в этом свете мне виделись тысячи убитых, тысячи раненых, тысячи могил. Но я знал, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.
Рогов подошёл, встал рядом.
— Два дня, — сказал он. — Может, три.
— Хватит, — ответил я. — Надо подготовиться.
— Что прикажете?
— Чинить стены. Пересчитывать порох. И пусть люди спят. Завтра новый день.
Он кивнул и ушёл. Я остался стоять на пирсе, глядя на закат, и думал о том, что два дня — это не так уж мало. За два дня можно укрепить стены, перетащить пушки, дать людям отдохнуть. За два дня можно надеяться. А надежда — это всё, что у нас оставалось.
Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили из домов, смотрели на порт, на корабли, на нас. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где зажигались первые звёзды. Я поднял руку, и толпа затихла.
— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Сегодня мы выиграли бой. Мы выиграли день. Может быть, два. Но мы выиграли. А завтра мы выиграем ещё. И ещё. Потому что эта земля — наша. Потому что мы — одна семья. Потому что мы вместе!
Толпа взорвалась криками. Люди махали руками, плакали, смеялись, обнимались. Я стоял на пирсе и смотрел на это море огней, на этих людей, которые верили в меня, верили в себя, верили в этот город. И я знал, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.
Ночь опустилась на город тяжёлым, тёмным пологом. Я сидел в кабинете, перебирая донесения, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Два дня — примерно столько нам выигрывал этот манёвр. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Времени было достаточно. Чтобы надеяться. Чтобы верить. Чтобы биться. Чтобы жить.
Но отдыхать мне было нельзя, никак нельзя. Оно ведь как? Уснёшь в один момент и больше подниматься не захочешь. А мне вот было нельзя так себя вести. На мне держался итог всей этой авантюры, начатой полтора десятка лет назад.
С трудом вышел из кабинета и направился к индейским казармам. Большинство из родов предпочло развернуть свои жилища за территорией города и сейчас,
