Битва за битвой - Илья Городчиков

пошли навстречу кавалерии. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость.

Американцы увидели нас. Их командир, молодой офицер с развевающимся на ветру плащом, поднял саблю, и всадники, пришпорив коней, бросились в атаку.

— Первая шеренга — огонь! — скомандовал Рогов, и залп ударил по скачущим.

Лошади падали, всадники летели на землю, но остальные не остановились. Они мчались, сомкнувшись, с пиками наперевес, готовясь смять наш строй.

— Вторая шеренга — огонь! — снова залп, и снова кони, и снова люди, летящие на землю.

Но они уже близко, уже в сотне шагов, в пятидесяти, в двадцати.

— Штыки! — заорал я, и солдаты, бросив ружья, выхватили штыки.

Мы встретили их ударом. Конница, налетевшая на строй, смешалась, всадники рубились с пехотой, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Рогов, и его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы.

Казаки, подоспевшие вовремя, ударили с фланга, и строй американцев дрогнул, рассыпался, побежал. Мы не преследовали. У нас не было сил.

Я стоял на поле, усеянном телами, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как перевязывают своих. Рогов, шатаясь, подошёл ко мне.

— Потери? — спросил я.

— Сорок семь человек. Убитыми. Раненых — больше сотни.

Я закрыл глаза. Сорок семь. Ещё сорок семь могил.

— Американцы?

— Мы их рассеяли. Человек сто убито, остальные ушли.

Я кивнул и повернулся к городу. Ворота были открыты, и в них, с зажжёнными факелами, стояли люди. Женщины, дети, старики. Они ждали нас.

— В город, — сказал я.

Мы вошли в ворота под крики, под слёзы, под молитвы. Женщины обнимали мужей, дети хватались за руки, старики крестились. Елена, стоявшая в первом ряду, увидела меня и побелела. Я подошёл к ней, взял за руку.

— Жив, — сказал я. — Жив.

Она не ответила, только прижалась ко мне, и я чувствовал, как дрожат её плечи.

В ратуше меня ждали. Обручев, Марков, отец Пётр, Ван Линь — все, кто оставался в городе. Луков, едва поднявшийся с постели, сидел в углу, бледный, с перевязанной грудью, но живой. Увидев меня, он попытался встать, но я жестом остановил его.

— Сиди.

— Что там? — спросил он, и голос его был слабым.

— Мы отступили. Потеряли почти тысячу человек. У американцев — больше, но у них ещё три тысячи, а у нас — шестьсот. Завтра они будут у стен.

Луков закрыл глаза. Обручев опустился на стул, закрыл лицо руками. Марков молчал, только крестился.

— Но мы их остановили, — сказал я. — Мы выиграли время. Может быть, достаточно, чтобы подготовиться к осаде.

— Осаде? — переспросил Рогов, вошедший следом. — У нас нет сил для осады. У нас нет людей, чтобы держать стены.

— Будут, — ответил я. — Каждый, кто может держать ружьё, встанет на стену.

— А если они пойдут на приступ?

— Тогда будем биться. Или победим, или умрём.

Тишина повисла в комнате. Я обвёл взглядом лица — усталые, измученные, но не сломленные.

— А теперь, — сказал я, — я хочу знать, как они обошли наши позиции.

Токеах, стоявший в углу, поднял голову.

— Тропа, — сказал он. — Та, что идёт через скалы. Её знали только мои воины. Но кто-то показал её американцам.

— Кто?

Он помолчал, потом сказал:

— Юта. Те, что перешли к американцам. Они знают эти места. Они провели врага.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Мы делились с ними землёй, давали им право охотиться, торговать, жить. А они продали нас.

— Где они сейчас? — спросил я.

— В своих деревнях. Они вернулись после боя.

Я повернулся к Рогову.

— Возьми людей. Арестуй всех, кто был с американцами. Всех, кто знал о тропе. Всех, кто помогал врагу.

— А если они будут сопротивляться?

— Тогда стреляй.

Он кивнул и вышел. Я остался сидеть, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Мы потеряли тысячу человек. Мы отступили к городу. Мы готовились к осаде, у которой не было конца. И теперь, вдобавок ко всему, у нас был враг внутри.

Через час Рогов вернулся. Лицо его было мрачным.

— Взяли, — сказал он. — Сорок три человека. Мужчины, женщины, дети. Они не сопротивлялись.

— Дети? — переспросил я.

— Дети. Их отцы были с американцами. Матери знали, но молчали.

Я смотрел на него, и в голове крутились цифры. Сорок три человека. Сорок три предателя. Сорок три человека, которые жили среди нас, ели наш хлеб, дышали нашим воздухом.

— В тюрьму, — сказал я. — Всех. До суда.

— А дети? — спросил Рогов.

Я молчал. Дети. Они не выбирали, чьими детьми родиться. Но они носили кровь тех, кто предал нас.

— Детей — отдельно, — сказал я. — Они не виноваты. Но пусть сидят под замком. Пока не разберёмся.

Рогов кивнул и вышел. Я остался один, глядя на карту, на восточные склоны, где за гребнем гор затаился враг. Завтра они придут. И тогда мы будем биться. Но теперь, вдобавок ко всему, я знал, что удар в спину нам нанесли те, кого мы считали своими. И это знание жгло больнее, чем пуля, чем потеря людей, чем отступление.

Внизу, в городе, затихали последние голоса. Люди ложились спать, не зная, что завтра им, возможно, придётся умирать. Я подошёл к окну и посмотрел на восток. Там, за холмами, уже занималась заря. Бледная, тревожная. Завтра будет новый день. И новый бой.

Глава 9

Рассвет пришёл не с востока, а с запада — оттуда, где за холмами догорали костры американского лагеря. Я стоял на восточной стене и смотрел, как первые лучи солнца окрашивают долину в багровые тона, и думал, что этот день будет самым долгим в моей жизни. Внизу, у подножия стен, копошились люди — женщины таскали мешки с песком, дети подавали патроны, старики точили штыки. Рогов, израненный, но не сломленный, проверял расчёты пушек на бастионах. Луков, которого Марков выпустил из лазарета только под