Битва за битвой - Илья Городчиков
— Что будем делать? — спросил Рогов, и в голосе его не было страха — только вопрос.
Я не ответил. Я смотрел на восток, где за гребнем гор собиралась туча, и думал о том, что война, которую мы начали сегодня, только начинается. И что завтра, или через два дня, или через неделю нам придётся драться снова. И, может быть, умереть.
Внизу, в лагере, горели костры. Солдаты, только что праздновавшие победу, теперь сидели молча, глядя на огонь. Кто-то молился, кто-то чистил ружьё, кто-то просто ждал. Казаки, привязав коней, ушли в лес, готовясь к новой вылазке. Индейцы Токеаха, собравшись в круг, били в бубны, вызывая духов войны.
Я спустился с холма и пошёл к мосту. Вода в реке была чёрной, и в ней, как в зеркале, отражались звёзды. Завтра здесь, на этом берегу, будет кровь. Много крови. Наша и их. Но другого выхода не было.
Рогов догнал меня у воды.
— Павел Олегович, — сказал он, и голос его дрогнул, — может, вернёмся в город? Стены, пушки, запасы. Там у нас больше шансов.
— Нет, — ответил я. — Если мы отступим, они пойдут за нами. Сотрут деревни по дороге, сожгут хутора, убьют всех, кто не успел укрыться. А в городе они нас задавят числом. Здесь, в поле, у нас есть манёвр. Есть казаки, есть индейцы. Есть шанс.
— Шанс против пяти тысяч?
— Шанс всегда есть.
Он помолчал, потом кивнул, — Что прикажете?
— Укреплять позиции. Копать, рыть, ставить рогатки. Каждую пушку проверить, каждый заряд пересчитать. И пусть люди спят. Завтра, может, последняя ночь.
Он ушёл, а я остался стоять у воды, глядя на звёзды, и думал о том, что сказал. Последняя ночь. Для кого-то из нас — точно. Для всех — может быть. Но мы дрались и не в таких передрягах. Мы выживали, когда умирать было легче, чем жить. Выстоим и теперь. Или умрём, но умрём так, чтобы они запомнили.
В лагере затихали последние голоса. Кто-то уже спал, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где разгоралась заря. Я поднялся на холм и сел у пушки, смотря на восток. Там, за предгорьями, вставало солнце. Красное, как кровь.
Глава 8
Два дня, которые мы провели на позициях, стали самыми долгими в моей жизни — даже растянутые дни плавания из Петербурга проскакивали значительно быстрее. Солдаты копали, углубляя траншеи, устанавливая рогатки, маскируя волчьи ямы. Казаки уходили в разведку и возвращались с вестями, от которых кровь стыла в жилах: американцы подтягивают резервы, их колонны тянутся по горным тропам на пять вёрст, у них есть осадные пушки, которые они везут на быках, и люди у них не кончаются.
Токеах, вернувшийся из очередного рейда, привёл с собой троих индейцев из племени, жившего к северу от предгорий. Они говорили, что видели, как к американцам присоединились несколько родов из южных долин — те, кто не хотел признавать власть русских, те, кто помнил старые обиды. Я слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая, тягучая ярость. Мы делились с ними золотом, давали землю, защищали от мексиканцев, а они продавали нас за обещания, которые американцы никогда не сдержат.
— Сколько? — спросил я.
Токеах покачал головой:
— Не много. Два рода, может, три. Человек сто, не больше. Но они знают наши тропы, знают, где можно обойти позиции.
— Ты сможешь их остановить?
— Мои воины будут следить. Если они попытаются пройти — мы их встретим.
Я кивнул, но тревога не собиралась меня покидать. Сто человек, знающих наши тропы, могли стать той соломинкой, которая сломает хребет выносливому верблюду. У нас и так было слишком мало людей, чтобы держать все направления.
На рассвете третьего дня разведчики принесли весть: американцы вышли из предгорий. Вся их армия — четыре с половиной тысячи человек — двигалась к долине. Они шли медленно, развернувшись широким фронтом, с пушками в центре, с кавалерией на флангах. Они знали, что мы здесь. Они готовились к бою. Хотя последний раз они воевали большим фронтом в тот момент, когда наши войска рвали друг друга на полях битв с Наполеоном, но сейчас американцы понимали, что они находятся в превосходстве. Сколько бы ни укреплялись, ни готовились, ни точили штыки, ни копили порох и свинец, они были более многочисленными, а метрополия — в разы ближе, с куда лучшей способностью подвести подкрепления. С точки зрения любой военной науки любой эпохи у них было преимущество по всем порядкам. На одного нашего приходилось несколько американцев, а о числе профессиональных штыков и говорить не хотелось.
Я поднял людей. Они вставали молча, проверяли ружья, загоняли пули, точили штыки. Над долиной висел туман, но он был не таким густым, как два дня назад, и сквозь него уже проступали очертания холмов, реки, леса.
Рогов, стоявший рядом, смотрел на восток.
— Идут, — сказал он.
— Вижу.
— Четыре с половиной тысячи. У нас тысяча пятьсот.
— Я умею считать.
Он не обиделся. Только спросил:
— Что прикажете?
Я посмотрел на позиции. Траншеи, рогатки, волчьи ямы. На холмах — пушки, заряженные картечью. В лесу — казаки, готовые к вылазке. На склонах — индейцы Токеаха, затаившиеся в кустах, с луками и ружьями наготове. Мы сделали всё, что могли. Теперь оставалось только ждать.
— Стоять, — сказал я. — И бить каждого, кто появится в зоне обстрела. Биться до последнего. Не бежать и хранить в себе уверенность.
Они вышли из тумана, когда солнце поднялось над гребнем. Сначала показались всадники — разведка, человек пятьдесят, с карабинами на плечах. Они ехали медленно, оглядываясь по сторонам, и я видел, как они напряжены, как их руки лежат на оружии. Они ждали засады. Но мы не трогали их — пусть идут, пусть смотрят, пусть думают, что здесь никого нет.
За разведчиками шла пехота. Колонны, ровные, сомкнутые, с развёрнутыми знамёнами. Я считал ряды. Десять, двадцать, тридцать. Каждый ряд — сто человек. Три тысячи пехоты. За ними — пушки. Двенадцать полевых и четыре осадных, которые везли на быках, медленно, тяжело, но неумолимо. Ещё дальше — обоз, растянувшийся на полверсты, и кавалерия на флангах — человек пятьсот, с саблями и карабинами.
Я смотрел
